И какой бы дурак позарился на неё, не будь она задрапирована, как надо, в тяжёлые сизые и кремовые шелка? Хха!.. Но она становилась всё изысканней, с каждым новым его приездом в Караган.
Первая адюльтерная леди Карагана — интересно, что выделывает с ней под одеялом этот всемогущий волчара со звериным, серым, загривком,
успешно женатый на директоре сбербанка —
на раскоряченной бабе с чёрными бровями,
похожими на усы?
Конечно, конечно. У тучного Соловейчика, грубо обдирающего край, денег значительно больше, чем у кого бы то ни было…
— Да уж, — тут же проявился Внешний. — Выкормыши ВэКэШа кинули и разодрали страну Советов так, как вам, стилягам, и не снилось!
Где Цахилганову тягаться с Гошей…
Цыц! Соловейчики правят нынче страной,
а вовсе не супермены Цахилгановы, если уж честно…
Но Соловейчики, номенклатурное отродье, это только жадное быдло, и быдлом помрут, потому что ими тоже — правят. Правят международные силы.
А Цахилгановым — нет. Вот то-то и оно! Ещё — нет…
И это — главное преимущество Цахилганова!
Что ж, Цахилганов не будет Цахилгановым, если не придумает, как именно должен он использовать это небольшое, пустячное, но решающее преимущество в борьбе против… Против страшного всеобщего будущего.
Он мотнул головой, не узнавая себя. Стоп!
Гнездо крамолы, в себе и в мире…
Избыв гнездо крамолы в себе,
можно уничтожить гнездо зла мирового,
надвигающегося на жизнь
будущих поколений…
Любин голос вернул Цахилганова к действительности:
— Птица… Ты впустил её в наш дом…
— Никого я не впускал, Люба, — со вздохом ответил Цахилганов.
Надо же, он опять врал. Впускал, и ещё как.
Но Ботвич — она ушла к Соловейчику. Ушла поневоле! Не потому, что тот богаче! Это Цахилганов, сам, бросил её, после одиннадцати лет внебрачной связи!.. — опомнился он от ревности. — Да. Ради своей Любы, годами носившей одну и ту же юбку — и — ничего — не — просившей — у — него — никогда!
Однако голос Ботвич… Отстранённый голос Ботвич уже истаивал от беспомощности где-то совсем рядом:
Ах, как вздрагивает её слабый
никак не окрашенный голос!
Тихий голос безутешной матери…
Что там было ещё?
И — тускло мерцающий, крапчатый взгляд расширенных глаз:
Вот только тут — полуулыбка.
Летучая.
Ненадолго.
Странно, она же совсем не умела моргать, удивился вдруг Цахилганов.
Но, к сожаленью, она нравилась Цахилганову именно такой —
утешенной.
Полуулыбающейся кратко, чуть-чуть.
Чтобы не передать лишнего.
Не пресытить собой!
Не — расточить — себя — чересчур — как — последняя — какая — нибудь — беззаветная — безоглядная — преданная — дура,
над которой только смеются, только потешаются все, кому не лень…
А ему ведь и хотелось-то малого — разжечь её, эту плоскодонку Ботвич, как неисправную печку, хотя бы раз в жизни, только раз, до состоянья беспамятной, как раз, шлюхи.
И с каждым новым подарком казалось: вот-вот это наступит.
