— Не скучно… Вчера у меня была… радость. Я встала гораздо раньше Стеши. У меня образовалась бессонница лёгкая. И я поэтому сготовила ей кроме яиц и кофе оладьи, она их любит… Вторая радость была — воротничок к платью подшила ей новый. Кружевной. Она любит — белые… Я купила его у тётки, совсем дёшево, он так хорошо связан. И он очень понравился Степаниде. Она пошла в школу счастливая: радость!.. Третья радость сегодня случилась: ты дома. Вернулся живой. Вот… А неделю назад, под утро, ты храпел. Я люблю, когда ты храпишь. Уютно делается, как если бы сверчок за печкой пел. Тоже мне радость была.
Странная, странная Любовь: вернулся живой… С фронта, что ли?
Устало улыбаясь собственным проказливым мыслям,
Цахилганов чувствует наконец-то,
что… голоден невероятно!
Ледяной рассол жадно выпит. Вторая стопка водки — залпом — тоже.
— Люба, а женская ревность? — постукивает он мелко чайной ложкой по куполу тёплого яйца. — А упрёки? А требования? Что ж ты никогда мне их не предъявляешь? Имеешь право, между прочим.
— Зачем? — она, будто блаженная, осторожно поднимает на него выцветшие глаза, но стесняется и прячет взгляд снова. — Мне с тобой так много раз было хорошо… Если бы ты сейчас не терзался, мне бы ещё лучше было. Правда… Не переживай! А то мне больно. Очень. Когда тебе больно.
Яйцо уже съедено,
— А что же фартук у тебя такой старенький, Люба?
— Исстирался… Тебе не нравится? Я сейчас другой поищу. У нас в шкафу есть. Новый. Что же я забываю сменить? Хорошо, что ты напомнил…
— Не суетись, Любушка. Нравится. Всё мне в тебе нравится. Только очень уж ты… тихая. Впрочем, и это хорошо… А хочешь, я заставлю всю кухню автоматами? Которые сами режут, мнут, месят, мельчат…
— Зачем? — Люба смотрит на него со страхом. — А Степанида? Она не захочет автоматное… Как же вы будете есть то, что сготовлено без рук? Электрическое… Ты уже не слушаешь? Ты торопишься?
— Ухожу, ухожу спать, — горячий бульон, красный от перца, он допивает стоя. — Пора. Дай-ка полотенце… К обеду машина придёт. Когда вернусь, вычислить трудно: извини, дел накопилось много! Но, предупреждаю: в понедельник я должен улететь в Москву,
месяца на три всего,
— Спи, Любочка. Не дует тебе сбоку?… Спи. Не бойся. Нет здесь птицы, понимаешь?.. Она — нематериальна. Как же может терзать тебя и убивать то, что не имеет облика и силы? Не понимаю…
М-да. В представлении Степаниды Любовь — жертва, грустно думал Цахилганов. Про его романы знал весь Караган. Докатывалось, конечно, многое до Степаниды, ой — докатывалось. С малых лет её…
Мать — жертва, а он, отец, тайно считавший себя сверхчеловеком, в глазах дочери — недочеловек. Бесчувственный такой вульгарный блудник и себялюбец. Иначе откуда бы всегдашние эти
враждебные выпады…
Он — глупый тиран, бытовой изверг, бессовестная скотина…
Палач он, конечно,
палач, палач!
…Впрочем, тогда он всё-таки послал секретаршу в фирменный магазин.
Цахилганов даже сам внёс костюм к дочери в комнату, держа двумя пальцами за вешалку. И Степанидка с растрёпанной косой радостно спрыгнула с кровати,
попадая ногами точно в тапки.
— Он! — хлопает она в ладоши, смеётся, прикидывает к себе трикотаж. — Именно этот!
И вдруг тяжело задумывается,
