5/4 накануне тишины полностью

подстилок, пёстрых длинных половиков и вышитых полотенец, пахнущих старостью. Морщась, Цахилганов отнёс всё это на поляну за помойкой, ночью, и там сжёг возле мусорного бака, подкладывая под тряпьё поочерёдно:

бумажные портреты Сталина, Ленина, Долорес Ибаррури и Бенту Гонсалвиша,

грамоты за трудовые успехи женской ремонтной ударной бригады по выполнению задач второй пятилетки на железнодорожном транспорте,

шелковый оранжевый абажюр с кистями,

деревянные перьевые ручки, перепачканные чернилами и тушью,

деревянный жёлтый бюст Ежова, словно бы гепатитного,

офицерскую отцовскую форму — ещё с тремя, подполковничьими, шпалами на петлицах,

а так же деревянный частый полубеззубый гребешок,

— и — это — было — похоже — на — сожженье — языческих — идолов — и — бытовых — варварских — символов — первохристианами.

Точно так же он не стал выбрасывать в мусорный бак большое количество олеографий религиозного содержания и потёртых картонных икон, а тоже поджёг их, сложив горкой,

— что — было — похоже — на — сожженье — церковной — утвари — коммунистами.

Пока он смотрел на низкое дымное пламя, сидя в спортивном трико на траве, мимо неслышно прошла в ночи девушка с белой сумкой через плечо. Где-то в степи прошёл дождь, и в воздухе свежо и горько пахло далёкими травами.

— Я приглашаю вас к себе!.. — закричал он ей вслед, сквозь дымное пламя, уничтожающее прошлое. — На всю оставшуюся жизнь! Есть хатка, между прочим!

После уничтожения прошлого

будущее должно начаться сразу же –

чтобы человек не провалился в пустоту настоящего,

ибо самое гибельное для него —

это когда со старым уже покончено,

а новое ещё не началось –

он умирает, как правило, в промежутке между иллюзиями, не выдержав однажды затянувшейся паузы…

— Девушка, я серьёзно. Хотите, мы останемся с вами вдвоём?

— Нет! Я хотела бы, чтобы вы остались со мной — один!..

Плохо видная от костра, она смело засмеялась в свежей, полынной ночи — и исчезла в ней со своею сумкой насовсем. А юному Цахилганову, ворошащему палкой остатки костра, взгрустнулось тогда ненадолго.

В жёлтых окнах многоэтажек двигались люди, конец которых был предопределён… Живёт человек, взрослеет, старится, волнуется по поводу смены политических режимов. И вот уже нет его в окне…

А потом нарождается и живёт другой уже человек — так же, маяча в окошке. Но вот эта вечно-юная девушка с белой сумкой всегда будет проходить мимо, и таять в ночи, смеясь легко и смело,

— проходить — не — касаясь — земли — не — старясь — всегда — одна — и — та — же — далёкая —

догадался он.

Впрочем, пусть себе шагает.

А и не больно-то хотелось!..

Далёкие девушки не по его части…

А — вот — недалёкие — очень — даже — напротив!

На место самой большой картонной иконы Бога Саваофа Цахилганов поместил такой же по величине картонный прищуренный портрет Хемингуэя — с трубкой, свисающей из волос, разросшихся обильно на нижней части доброго писательского лица. А там, где остались на стенах пятна от олеографий, он развесил переснятые фотографии косматых битлов,

обнимающихся с гитарами.

Тяжёлые шкафы Цахилганов разбил, орудуя разболтанным молотком, тупым зубилом и хорошими клещами, найденными в прихожей, на полке. Он соорудил из досок открытые полки, на которых расставил книги Ремарка, Лорки, Апдайка, учебники по электронике. И зачем-то ещё всунул в общий ряд найденную за бабушкиным сундуком книгу Энгельса —

о том, как некий человеческий вид

умудрился когда-то произойти

от обезьяны,

— впрочем — кое — с — кем — это — как — видно — бывает —

а также разместил всякие иностранные пустые бутылки — из-под вин, коньяков, ликёров, и пустые же кофейные латинские банки —

пока не образовалась вокруг него

некая пустопорожняя заграница.

От высокой и крепкой бабкиной постели оставил он один лишь матрац на ножках, застелив его огненно-красным новым пледом,

полыхающим всеми своими космами, будто пламя.

Потом на стенах появлялись всё новые блестящие цветные картинки

— с хоботообразными саксофонами,

перевёрнутыми банджо,

накренившимися тамбуринами,

расхристанными бородачами

и невинными западными девушками

в исподнем.

Тогда-то сюда, к Цахилганову, потянулись пьющие студенты Карагана — с портвейном, с развесёлыми однокурсницами валькириями и с влажными кругами ливерной колбасы, нанизанными на студенческие руки по локти.

— Мы называли их валькириями по невежеству, — с улыбкой заметил сейчас Цахилганов, шагающий по больничному коридору. — Дураки, дураки…