— Ну, употреблять это я, точно, не собираюсь, — искренне отвечал отцу завтракающий сын. — Разве я похож на дурака? Ширяться, жениться, размножаться — убыточное дело… А не кажется ли тебе, отец, что власть денег посильнее будет, чем власть Народного комиссариата внутренних дел? А? И надёжней всего на свете — их власть. Не ваша…
Отец уставился на него глазами колючими,
но уже подёрнутыми осенней сизой пеленой —
— Я гораздо умней, чем ты думаешь! — злорадно толковал теперь набирающий силу Цахилганов ослабевающему своему отцу, поигрывая чайной ложкой. — Мы практичнее вас, а вы всё никак этого не поймёте. Вбили себе в головы, что мы — только раздолбаи… Вот в чём кроется роковая ошибка вашего фанатичного поколения: вы плохо разобрались в нас! Недооценили.
— Дело совсем в другом, — равнодушно ответил отец, развернувшись к окну. Усмехаясь, он отодвигал тюлевую штору.
— Там, — показал он в сторону степной речки, — сейчас разливается Нура. К зиме она неизбежно сковывается льдом. Так и общество. На смену расслабленью приходит сжатие. Оно придёт опять.
— И нас, сильно расслабившихся, поставит к стенке, хочешь сказать? Это сжавшееся время? — небрежно болтал в стакане ложкой сын.
— Нет. Оно поставит не вас. Ставить к стенке будут других. С вашей подачи. Вы! Вы, запачканные, будете вынуждены спасать свои шкуры любой ценой, прежде всех прочих, потому что вы… не чисты.
Что это с предком? Не чисты, грязны… Прямо, умывальников начальник. И мочалок командир.
— Про спасение шкур, отец, я не всё понял. Может, пояснишь, для особо тупых?
Шишки репьёв увлажнились отчего-то. Старший Цахилганов испытывал душевное боренье. Однако тонких губ своих не размыкал.
— Ну, что ты имел в виду? — допытывался сын. — Растолкуй подробно,
сделай милость, уж просвети меня как-нибудь…
И отец пояснил — без особой охоты:
— Тут понимать, собственно, нечего… Когда сжимается, когда ужесточается режим, талантливый, умный, нравственный полагает, что настал его час, что со сволочами будет покончено и теперь он сможет принести пользу стране уже без помех… Вот на чём теряют голову талантливые! Но режим у нас может ужесточаться только путём чисток. Как при Иване Грозном. Как при Тишайшем. Как при Петре и Ленине. Путём вытеснения одних людей другими!.. Так вот: ужесточение — это всегда боевой сигнал для любой дряни, обречённой, казалось бы, на выброс. Это она — активизируется в первую очередь, сплачивается и опережает всех честных: ходит, кляузничает, предаёт, интригует… Интригует против бес-
спорного, сильного конкурента:
Цель любых чисток — освободиться от дряни.
Но любая чистка освобождает страну от лучших.
Таков закон нашей жизни. Таков закон нашей истории. И… я устал быть исполнителем
этого вечного
закона.
Отец принялся тереть кадык. Он, морщась, подёргивал шеей и трудно сглатывал, как при удушье.
— …Не забывай: я специалист по изнанке жизни, — бесцветным голосом сообщал он. — Я устал понимать изнанку жизни. Поступай, как хочешь. Но только такие, как ты, остаются в выигрыше всегда,
для всех остальных ужесточение режима
заканчивается скверно…
— Вот такое, значит, я дерьмо? — приходя в себя, удивился сын.
— Ты любишь грязь, — сказал отец, глядя сквозь него. — Тебе придётся выживать грязным. Я знаю, как выживают грязные…
— Нет, погоди, отец! А как же тогда государство выходит из таких передряг окрепшим? После неправедных чисток? Если уничтожается всякий раз всё лучшее в нём, то — как?!. Мощь Советского Союза хотя бы чем ты объяснишь, отец? Если ваше Управление зарыло здесь, во рвах, здесь, под железнодорожной насыпью от Акмолы до Балхаша, от Балхаша — до Карагана, четыреста тысяч согнанных, самых порядочных, душ, откуда же тогда — последующая мощь державы, отец?
— Тут действует иной закон. Я, атеист, говорю тебе: всё предопределено заранее: безнравственному
быть Иудой,
нравственному — быть распятым…
И это — высший закон: закон движения жизни. Которому мы, атеисты, не подозревая того, служили всю жизнь. И который приводили в исполненье. Я устал от этого… Повышение нравственности в обществе всякий раз покупается кровью невинных…
Я — устал.
— …Ещё бы. Притомились вы! Размах был большой! — вслух сказал сегодняшний Цахилганов умершему отцу с изодранного дивана.
Но умерший отец вдруг ответил ему —
тоже вслух:
