Протокол вводит в заблуждение, задавая необходимое восприятие действа и закладывая логику, из которой вытекает решение об исключении. Эта логика должна была находиться в пределах допустимых оценок. Она должна была обосновать нашу «глупость», а не нашу «нелояльность», иначе следовало бы принимать меры по отношению ко всему факультету. Я уж не говорю о том, что протокол не отражает саму атмосферу происходившего. Так, сидящие напротив меня (я стоял) четко знали, как себя вести, что говорить, пользовались стереотипными формулировками — демонстрировали работу четко налаженного механизма, хорошо знакомого мне из опыта школьных лет, производственных собраний и армейских дрессировок. Понятно, многие из них готовили себя к карьере, так как иного пути не было. Но некоторые из них потом подходили ко мне, как бы извиняясь, объясняя, почему да как, ты же понимаешь… Протокол не способен передать тип совка, в котором скрыт и враг, и друг.
Жил я тогда в самом центре Москвы, на улице Огарева, почти напротив Центрального телеграфа. Как выяснилось, люди с моей репутацией поблизости от Кремля проживать не должны. Милиция пыталась выселить меня из Москвы, и по совету друзей я перебрался в бывшую баню в районе метро «Аэропорт». Меня оставили в покое. Но не Елена Борисовна. Когда Воробьева упекли в институт Сербского, я и еще кто-то со мной (чуть ли не Шопин) заявились к декану Соколову и стали блефовать: мол, разбросаем листовки, подымем факультет в защиту и т. п. Я тогда к Воробьеву относился двойственно. Он вел себя так вызывающе («я вас ненавижу», «не хочу жить в этой стране» и т. д.), что я одно время заподозрил в нем провокатора, о чем не замедлил сообщить ему. Закончилось дракой и примирением. Так вот, Воробьева в назидание остальным упрятали в психушку. После нашего ультиматума Соколов начал успокаивать: мол, с Воробьевым все в порядке. Я настаивал, дабы меня пропустили к нему, чтобы я мог убедиться в этом. На следующий день меня вызвала Елена Борисовна и назначила встречу: завтра рано утром возле фонарного столба у «Националя». Когда я подошел, там уже топтался на морозе (был конец февраля 1966) в длиннополом черном пальто и с какой-то книжкой под мышкой Соколов. Мы, оказывается, в данной ситуации были на одном уровне: ничтожный студент и смущающийся своим положением (это действительно так) декан. Появилась она на черной «Волге», в которую и водворила нас. Я обратил внимание на заголовок книги, которую декан, явно специально, положил между нами на заднем сиденье. «Несладкая жизнь в эмиграции» или что-то в этом роде. Поймав мой взгляд, сказал: «Пусть почитает, каково жить за границей, куда он так стремится». Я попросил Елену Борисовну остановить машину и купить для Воробьева сигарет, она вышла и вернулась с блоком «Джебела». Мы долго шли по мрачным коридорам института Сербского, натыкаясь на каких-то перекрестках на сержантов с автоматами (спустя годы, когда я сам влип в Сербского с «вялотекущей» шизофренией, вместо сержантов были прапорщики, но уже без автоматов), которым Елена Борисовна предъявляла какой-то мандат. «Вот так медицинское учреждение!» — подумал я. Наконец перед нами предстал Воробьев. Худой как жердь, жалкая, но устрашающая железом зубов улыбка на сером лице. Бросился чуть ли не в ноги: «Закурить!» Рассказал, что зарабатывает здесь по одной сигарете за чистку отхожих мест. Наблюдая все это, я понимал, что они устроили встречу с тем, чтобы, с одной стороны, успокоить общественность университета, с другой — оказать психологическое давление на меня.
Я потребовал у Елены Борисовны объяснить, до каких пор будут его держать. И тут Воробьев взмолился: «Сколько можної Если через неделю, мне на нее как раз хватит сигарет, не выпустите, что-нибудь сделаю, пожалеете!» Его действительно отпустили через неделю. Должно быть, это один из первых опытов применения карательной психиатрии. Вскоре, в андроповские времена, говорили: «Раньше сажали, теперь ложат».
Вскоре я перешел на вечернее отделение филфака по собственной воле. На дневном я учился и работал, и мне это настолько надоело, что я решил днем работать и вечером учиться.
Документы
<.. >
СЛУШАЛИ: А.Г.Соколова.
т. Дранов присутствовал на пл. Пушкина и на просьбы студентов и преподавателей покинуть площадь не реагировал. Тем более, он с группой ребят препятствовал удалению с площади лиц, нарушавших порядок и законы. Не хватило смелости подойти и помочь работникам, наводящим порядок на площади. У Дранова не было гражд, чувства.
ВОПРОСЫ: 1) Как вы там оказались?
2) Объясняли ли женщине[125], что вы ждете сеанса в кино? (Нет.)
3) Поняли ли, что это была политич. акция? (Теперь да.)
