Но тогда почему у него нет зеленой подсветки? Те, на улице, подсвечивались, а они были ближе, чем этот. А потом, я думаю, что не важно, зеленым он светится или фиолетовым, или вообще не светится. Он пытается нас убить, и мы не можем пойти дальше, пока его не обезвредим. А мы должны продвигаться, пока тот, убежавший, не привел подкрепление.
— А они умные ребята, — говорит Рингер, словно читая мои мысли. — Надеваешь маску человека, и люди перестают доверять друг другу. Выход один: убивай или убьют тебя.
— Он думает, что мы — это они?
— Или решил, что это не имеет значения. По-другому не выжить.
— Но он стрелял в нас, а не в тех троих, что были перед ним. Почему выбрал не легкие мишени, а ту, по которой нереально попасть?
У Рингер, как и у меня, нет ответа на этот вопрос. Только в отличие от меня она не ставит его на первое место в списке проблем.
— По-другому не выжить, — делая ударение на каждом слове, повторяет она.
Я смотрю на Кекса, он смотрит на меня и ждет, какое я приму решение. Решать тут нечего.
— Можешь снять его отсюда? — спрашиваю я Рингер.
Та качает головой:
— Слишком далеко. Я только что выдала нашу позицию.
Я перемещаюсь ближе к Кексу.
— Останешься здесь. Через десять минут откроешься, чтобы отвлечь его, пока мы переходим на ту сторону.
Глядит на меня наивными, доверчивыми глазами.
— Знаешь, рядовой, вообще-то принято отвечать, когда получаешь приказ от командира.
Кекс кивает.
Я предпринимаю еще одну попытку:
— Отвечают: есть, сэр.
Он снова кивает.
— Отвечают вслух. Не кивком, а словами.
Еще один кивок.
Ладно, я хотя бы попытался.
Когда мы с Рингер возвращаемся к остальным, тело Умпы уже убрано. Его спрятали в какую-то машину. Идея Кремня. Нечто похожее он предлагает всем нам.
— Этот паркинг — отличное укрытие. Я хочу сказать, мы можем пересидеть в машинах, пока нас отсюда не заберут.
— Кремень, в этой группе решения принимает один человек, — говорю ему.
— Ага, и нам что от этого? А, я знаю. Давайте спросим Умпу.
— Кремень, — говорит Рингер, — расслабься. Зомби прав.
— Ага, пока вы вдвоем не попадете в засаду. Тогда ты скажешь, что он ошибся.
— Тогда ты станешь за главного и будешь командовать, — жестко говорю я и обращаюсь к Дамбо: — Присмотришь за Чашкой.
Конечно, если нам удастся оторвать ее от Рингер. Чашка снова прилипла к ее ноге.
— Не вернемся через тридцать минут — значит не вернемся вообще.
Бензовоз сгорел до покрышек. Мы садимся на корточки у пешеходного входа в паркинг. Улица подсвечена оранжевым светом догорающего огня.
— Вон там мы войдем, — говорю я. — Третье от левого угла окно. Выломано практически полностью, видишь?
Рингер кивает с отсутствующим видом. Ее мысли заняты чем-то другим. Она все время теребит монокуляр, то опустит его на глаз, то снова поднимет. Уверенность, которую эта девушка демонстрировала перед ребятами, испарилась.
— Попасть было нереально… — бормочет она и поворачивается ко мне: — Как понять, когда становишься Дороти?
Я трясу головой. Откуда такие мысли?
— Ты не становишься Дороти, — говорю я и для убедительности хлопаю ее по руке.
— Почему ты так в этом уверен?
У Рингер бегают глаза, словно она ищет подсказку. Вот так же у Танка бегали глаза перед тем, как он сорвался.
— Сумасшедшие не считают себя сумасшедшими. Они считают, что рассуждают очень даже здраво.
Я вижу в глазах Рингер отчаяние, это совсем на нее не похоже.
— Ты не сумасшедшая. Можешь мне поверить.
Неправильно выбрал слово.
— С какой стати я должна тебе верить?
Впервые я слышу в голосе Рингер какие-то эмоции.
— Почему я должна тебе доверять, и почему ты должен доверять мне? Откуда ты знаешь, Зомби, что я не из них?
Наконец-то простой вопрос.
— Потому что нас обследовали и мы прошли отбор. И мы не светимся, когда смотрим друг на друга через монокуляры.
Рингер очень долго глядит на меня, а потом бормочет под нос:
— Господи, как жаль, что ты не играешь в шахматы.
Наши десять минут истекли. Кекс открывает огонь по крыше противоположного здания. Снайпер тут же отвечает. Мы стартуем. Только сбегáем с тротуара на дорогу, пули прошивают асфальт перед нами. Мы разделяемся: Рингер вправо, я влево. Слышу свист пули, и кажется, проходит целый месяц, прежде чем она разрывает рукав моей куртки. Еле сдерживаюсь, чтобы не начать ответный огонь. — За месяцы тренировок у меня выработался инстинкт — стрелять в того, кто стреляет в меня. Я запрыгиваю на тротуар, еще два шага, и прижимаюсь к холодной стене. Здесь он меня не достанет. И в этот момент я вижу, как Рингер поскальзывается на небольшом обледеневшем участке дороги и падает лицом вперед, к тротуару.
Она машет мне рукой: «Уходи!»
Пуля выбивает осколок из бордюра, и этот осколок по касательной задевает шею Рингер. Плевать мне на ее протесты. Я бросаюсь к Рингер, хватаю за руку и затаскиваю на тротуар. Пока я пячусь к стене, еще одна пуля пролетает рядом с моей головой.
У Рингер из шеи течет кровь, в отблесках огня она кажется черной.
Рингер жестами показывает: «Уходим, уходим».
Мы быстро идем вдоль стены к выбитому окну и ныряем внутрь здания.
На все ушло меньше двух минут, а такое ощущение, что два часа.
