Я не отвечаю. Не могу. Я лишился дара речи. Нож выпадает у меня из руки. Я стою в шаге от Рингер и смотрю прямо на нее, но ее лицо исчезло. Я не вижу его через монокуляр.
Голова Рингер вспыхивает ослепительно-ярким зеленым огнем.
Инстинкт требует сорвать с плеча винтовку, но я этого не делаю. Я парализован шоком. Потом меня бросает в дрожь от отвращения. После отвращения — паника. И сразу за паникой — замешательство. Голова Рингер светится, как рождественская елка, за милю можно увидеть. Зеленый огонь такой интенсивный, что стирает послеобраз на сетчатке моего левого глаза.
— В чем дело? — спрашивает Рингер. — Что случилось?
— Ты светишься. Засветилась сразу, как только я вытащил имплантат.
Мы целых две минуты смотрим друг на друга.
Зеленым светятся нечистые. Я уже на ногах, держу М-16 и пячусь к двери. Снаружи Кекс и снайпер продолжают обмениваться выстрелами. Зеленым светятся нечистые. Рингер даже не пытается дотянуться до своей винтовки. Правым глазом я вижу нормальную Рингер; когда смотрю левым, она горит, как римская свеча.
— Подумай об этом, Зомби, — говорит Рингер. — Хорошо подумай. — Она поднимает руки, ладони у нее исцарапаны при падении, одна в крови. — Я засветилась после того, как ты достал имплантат. Монокуляры не фиксируют инвазированных. Они реагируют на тех, в ком нет имплантатов.
— Извини, Рингер, но это бред какой-то. Они реагировали на тех троих. Почему они светились, если не были инвазированными?
— Ты знаешь почему. Просто не хочешь себе в этом признаться. Те люди светились, потому что они не были инвазированными. Они такие же, как мы, только без имплантатов.
Рингер поднимается с пола. Господи, она такая маленькая, совсем девчонка… Но она ведь и есть девчонка? Если смотреть одним глазом — нормальная, если другим — зеленый огненный шар вместо головы. Какая из них Рингер?
— Нас собирают в лагере.
Она делает шаг в мою сторону. Я поднимаю винтовку. Она останавливается.
— Присваивают нам номера, заносят в базу. Учат нас убивать.
Еще один шаг. Я направляю ствол винтовки в ее сторону. Не целюсь в нее, просто даю знать: «Не приближайся».
— Любой, у кого нет имплантата, будет светиться, и когда они защищаются или нападают на нас, стреляют, как этот снайпер на крыше, мы только убеждаемся, что они враги.
Еще шаг. Теперь я целюсь ей в сердце.
— Не надо, — говорю я. — Пожалуйста, Рингер.
Одно лицо чистое, другое в огне.
— Так будет до тех пор, пока мы не перебьем всех, у кого нет имплантата.
Еще один шаг. Сейчас она стоит прямо напротив меня. Ствол винтовки упирается ей в грудь.
— Это Пятая волна, Бен.
Я мотаю головой:
— Нет никакой Пятой волны. Нет никакой Пятой волны! Комендант сказал мне…
— Комендант соврал.
Она протягивает ко мне руки и забирает винтовку. У меня такое чувство, будто я падаю в совершенно другую «Страну чудес», там верх — это низ, а правда — ложь. Там у врага два лица: мое лицо и его лицо. Лицо человека, который не дал мне упасть в бездну, того, кто взял мое сердце и превратил его в поле боя.
Она берет меня за руки:
— Бен, Пятая волна — это мы.
«МЫ — ЧЕЛОВЕЧЕСТВО».
Все ложь. «Страна чудес». Лагерь «Приют». Даже сама война.
Как же это было легко. Поразительно легко, особенно после всего, через что мы прошли. Или это было легко именно из-за того, через что мы все прошли.
Нас свезли в лагерь. Выпотрошили, а потом наполнили ненавистью, коварством и духом мщения.
После этого нас можно было выпускать из лагеря.
Чтобы мы убивали тех, кто от нас остался.
«Шах и мат».
Я чувствую позывы к рвоте. Рингер придерживает меня за плечо, пока я опоражниваюсь на валяющийся постер с надписью «Окунись в моду!».
Я заканчиваю, чувствуя, как холодные пальцы массируют мою шею. Ее голос говорит, что все будет хорошо. Я срываю монокуляр, зеленый огонь гаснет, к Рингер возвращается ее лицо. Она Рингер, я — это я, только я уже не уверен, что знаю, что означает это «я». Я не тот, кем себя представлял. Мир не таков, каким я его себе представлял. Может, в этом все дело.
Этот мир теперь принадлежит им, это мы теперь пришельцы.
— Мы не можем вернуться в лагерь, — сдавленным голосом говорю я.
Ее взгляд проникает внутрь меня; ее пальцы мнут мою шею.
— Да, не можем. Но мы можем двигаться дальше. — Рингер поднимает мою винтовку и отдает мне. — И начнем с этого сукина сына на крыше.
Но прежде Рингер избавляет меня от имплантата. Это больнее, чем я ожидал, но я заслужил экзекуцию.
— Не вини себя, — говорит Рингер, пока вырезает имплантат. — Они всех нас одурачили.
— А тех, кто не купился на обман, они называют Дороти и убивают.
— Не только их, — с горечью говорит Рингер.
Ее слова как удар кулаком в сердце. Ангар по обработке и уборке. Две трубы, изрыгающие черный и серый дым. Грузовики с трупами. Тысячи трупов каждую неделю. И каждую ночь приходят автобусы с беженцами, с ходячими мертвецами.
— Лагерь «Приют» — не военная база, — шепотом говорю я и чувствую, как по шее стекает кровь.
— И не лагерь беженцев.
Я киваю; во рту привкус желчи. Уверен, Рингер ждет, когда я произнесу вслух то, что думаю. Иногда недосказанность убивает правду.
