Господи дай вспоминать с радостью
с лёгким смехом
как о мальчике в пятом классе
когда писала в дневник
люблю его очки волосы
даже пенал c бэтменом
которого не разрешал касаться
боялся истреплют прикосновения
ладошки детские без отпечатков
пальцев
но с каждым днём всё меньше смотреть
хотелось
а потом кончилось сердце
забилось при появлении другого мальчика
и вот когда лежишь и плачешь и пахнешь
березовыми серёжками
думай что появится другой мальчик
а прежнего будешь вспоминать
с нежностью
лёгким недоумением – ну почему нельзя
было трогать пенал,
что такого?..
если даст Господь
снова
май
дыхание трав
пусть я права
Господи пусть я буду права
три года назад я впервые увидела млечный
путь апельсиновые косточки
на чёрном бархате
так всмотрелась что молоко в глаза затекло
выбелило слезами застыло
одуванчиковым соком
так лежала бы и смотрела век
думала как буду без человека
в синей вечности
ледяном космосе?..
и роса собиралась
я не поднималась
с заиндевевшей травы
и мошка собиралась
я не закрывалась
руки крестом раскидывала
как можно чтобы покинутая
как станет чтобы покинутая
когда столько звёзд каждому хватит?..
на секундочку веки смежила –
в невозможной дали
летит
голубой метеорит из мультфильма
и небеса горят
кажется что в меня
но не закрываюсь руками –
пусть летит
пусть болит
моя затаённая нежность
моя медленная звезда
сердце разбередит
даст почувствовать радость жестокую
и всесильную
горечь под языком косточек апельсиновых
падалица памяти
сладко пахнет
душу тревожит
поднимаю из осенней травы
по яблоку
стираю налипшую землю:
вот нам по семнадцать лет
никого нет
только мы на свету дворца молодёжи
на его плитке
бесконечной мозаике
друг друга терзаем
маленькими клювиками любви
и пронзает бесконечное счастье
невероятное ожидание радости
и вот нам по тридцать пять лет
в детских садах необщих детей
пахнет разрезанными арбузами
кашей на молоке
встречаясь взглядами где-нибудь на
тверской не спешим говорить
потому что болит речь
которой мёртвых стеречь
нелюбимых стеречь
а мы-то –
в сорок четыре ещё как-то видимся
и ты спрашиваешь:
как вышло, что до сих пор?..
а я вдруг вспомнил как ты плакала
и крошила белый бессмысленный
кусочек рафинада и слёзы падали
прямо на пластиковый столик
лучшего кафе нашего родного города
когда я впервые сказал что люблю тебя
но ничего –
от непостижимой нежности
невыносимой тоски
судорога в руках
словно хочешь что-то сказать
но не знаешь как
никогда не узнаешь как
ведь было время
когда в апреле
радовалась себе
новым деревьям
синему платью
да и сейчас тонкая ткань
прилегает к коже коконом
не даёт выпорхнуть
упасть на крышу соседней пятиэтажки
нечеловеческой страшной тенью
пишешь словно сквозь прозрачную кожу рук:
по голубой пульсирующей реке
плывёт белая лодка
ветер сносит не даёт уткнуться
в серебристые доски хлебных причалов
нагретых средневолжским солнцем
не даёт ус-по-ко-ить-ся
раскачивает вправо-влево
бередит тело тяжёлое
непрозрачное
не моё
и если всмотреться
можно увидеть
кто там на лодке
коза и волк
смотрят друг на друга
янтарными глазами
решают кто нападёт первым
с какого берега раздадутся залпы
но что делаешь делай скорее
будто бы говорит коза
а волк такой:
ну как же я разорву
нежную плоть твою острыми клыками
сделаю больно сотворю непоправимое горе?
но коза запрокидывает голову
подставляет
горло
не сглотнуть в чёрствой глотке застрявший ком
и вокруг темно и ни зги вообще
я вот так иду впереди вещей
превращаясь в хлопчатое полотно
заплетаю нити в живой комок
под подушкою гребешок храня
и приснится жених и войдёт в меня
шевеля железками вместо ног
на холодном металле оста-нет-ся
мякость вербочки нежный весенний пух
а наутро жених мой в обратный путь
в тут страну где себе не найти лица
и двенадцать месяцев февраля
будет что-то гореть и теснить в груди
и двенадцать месяцев проболит
заржавеет что-то внутри меня
и не выйдет в отмеренный богом день
иззовётся здесь не найдя отца
если станешь качели языком лизать
то родное отыщешь в безвидной тьме
а старухи на нас проглядят глаза
и приметят иные и стать и зыбь
и осыплется мёрзлый немой язык
и уже с земли позовёт
назад
я вчера услышала в крике птиц
в переливчатом плаче в начале дня
и о том что горе моё болит
и о том что март пощадит меня
и о чём же горе моё болит
истекает сукровицей в тёплом рту
не о том ли что горе моё гранит
что стоит не корчится на ветру
как поднимет глаза на центральный неф
то и правда выжжет в глазах зрачок
и сойдутся мёртвые среди всех
по весне куда им идти ещё
хороводы бусинок вены вдоль
поднимать боюсь и встречать певцов
и свирель пронзает насквозь ладонь
и кровавит белой весны лицо
мальчик пишет в тиндере
отлично выглядишь
тебе так идут платья
я собираю в зеркале
своё юное гибкое тело
из белых шрамиков от ветрянки
врач говорит
почему у вас вместо молочных желёз
комки фиброза вы что не трахаетесь
через час я смываю с себя вопросы
липкий гель для ультразвукового исследования
отпечатки коралловых бусин на шее
обернулись следами
багровыми синяками
как будто стояла спиной
к подъезду деревянного дома
совсем не прислушиваясь
к гулким шагам выходящего
сначала ты запах мертвечиной
это не я ли от вечерней усталости
