Здесь, вдали от остальных людей, блика костра и еле слышного звона гитары мы сидели на теплой, словно живой дощечке, молчали, болтали ногами и смотрели на небо, звезды, огромную луну, серебристую рябь-дорожку на воде, тени деревьев. Мы вслушивались во всплески воды, скрип сосен при покачивании нашей дощечки, молчание луны и шепот легкого ветерка, который усиливался при раскачивании вверх и вниз. Вверх и вниз. Вверх и вниз.
Мы чувствовали холод звезд, зябкость стылого воздуха над озером, высоту нашей насыпи и тепло плеч друг друга. Мы отталкивались ногами от земли назад, все сильней и сильней, и качели несли нас вперед, и все выше и выше. Мир, замерший, красивый, как на открытке, проносился из стороны в сторону, сливаясь в один размытый узор. Только луна неподвижно стояла, приковав наши неотрывные взгляды. Насыпь при каждом толчке заканчивалась под нами, и мы замирали на миг в высшей точке полета, чувствуя под ногами десятиметровый обрыв. Ощущение, словно летишь в воздухе, расправив крылья, но что-то не дает тебе улететь и с силой тянет в глубь острова, под темноту деревьев, вглубь нашей жизни, вглубь наших сосен-проблем. Стенания деревьев становятся чаще и громче. Мы поднимаемся выше и выше, пока в один миг не замираем, резко вонзив ноги в землю, тем самым остановив качели и мир. Восторженные чувства переполняют нас. Мы тихо улыбаемся и смотрим на небо. Возможно, лучше всего было бы поцеловаться, но мы ничего такого друг к другу не чувствуем. Мы словно брат и сестра, увидевшие кусочек мира под одним углом. Чувствуется что-то в ней неуловимо родное. Она встает и уходит назад, к костру. Вдоволь насладившись этой красотой, отправляюсь следом.
У костра нет никого из тех, с кем я сидел. Только один незнакомец в черной рясе сидит в бликах огня и тихо улыбается, закрыв глаза. Он – спокойствие этого мира. Он – отражение тихого треска сырых сучьев в пламени костра.
Я сажусь неслышно рядом и задумываюсь о том, чтобы остаться здесь навсегда. Здесь нет алкоголя, сигарет, наркотиков, секса – а мне безумно хорошо. Можно сказать, что я счастлив. Обратной дороги не будет. Конечно, меня не выдадут властям, но для того мира я превращусь в дезертира-беглеца. Чувствую взгляд незнакомца в черной рясе и поднимаю взгляд от огня на него. Некоторое время смотрим друг на друга и молчим, но вот я задаю свой вопрос:
– Каково здесь?
Он, как будто ждал этого от меня, и с ходу отвечает встречным вопросом:
– А там тебе каково?
Я теряюсь. Не знаю, что сказать. Он заставил меня задуматься о реальной моей жизни и его жизни. Где настоящая?
Костер стреляет треском в тишину ночи, и блики огня отражаются от его карих, почти черных глаз. Я чувствую важность момента, решающего мою судьбу. На весы, за и против, ложатся все полученные мной эмоции и переживания в этом теле, в этой жизни за короткий, но насыщенный событиями период.
В моей «настоящей» жизни у меня непрекращающийся нервный тик левого века. Оно дергается приступами, заставляя окружающий мир содрогаться от частоты ударов ресниц о ресницы, как застрявшая в аппарате кинопленка.
В моей «настоящей» жизни люди вешаются в искусственно созданных карцерах, и никому ничего за это не бывает. Процедура карцера проста: хлеб, вода, побои и редкий сон на полу. Что из этого убивает? Не знаю.
В моей «настоящей» жизни молодые парни глотают марганцовку, чтобы та разъела пищевод и желудок, оставив их на всю жизнь кровоточащими инвалидами, лишь бы уйти из этого «настоящего».
В моей «настоящей» жизни люди вскрывают себе вены вдоль, чтоб наверняка, чтоб уснуть навсегда в ста метрах от официального центра города.
В моей «настоящей» жизни люди с рассеченными лицами бегут в глухие деревни и шлют заверенные телеграммы о собственной смерти. Они перед этим говорят, еле шевеля грубыми швами на лице: «Я сюда не вернусь. Я уже умер». И кровь идет из их рта.
В моей «настоящей» жизни родители пытаются избавиться от своих детей, отправляя их в военные училища, как в пожизненные санатории дебилизма. Что они хотят после этого? После того, как им рассказывают правду, и те не слышат ее от своих детей, предпочитая считать, что все для них сделали в этой жизни.
В моей «настоящей» жизни люди убегают из училища и живут на вокзалах и в подвалах и питаются, чем попало, и попрошайничают у прохожих, потеряв остатки самоуважения, только бы не возвращаться.
В моей «настоящей» жизни люди воняют потом, грязью и помоями.
В моей «настоящей» жизни приятно душить, сжимая руками чей-то кадык, чувствуя ускользающую из тела жизнь. Приятно ломать челюсть себе подобному. И смешно слышать со свистом выходящий воздух из сжимающихся от ударов ребер избиваемого человека. Страшно оттого, что смешно. Что-то меняется в нашем сознании, когда начинаешь часто видеть мелькающие перед собой ноги, целящиеся тебе в тело, в самые его больные точки.
В моей «настоящей» жизни штанга весом восемьдесят килограммов пролетает над твоей головой и задевает кончики волос, словно поглаживает. И не пролетает перед тобой вся жизнь, как в кино, но отчетливо в голове слышится слово: ЖОПА.
