Боялись? А зачем бояться, мы знали, что заключенные — люди не опасные. По этим ходили, по пропускам. За зоной гуляли, приходили что-нибудь покупать в магазин. Неплохо их кормили: первое, второе, третье, молоко. Здоровые заключенные на повале работали. Хозяйство у них было, держали коров, сено косили. Просто со стрелками (
Мы в венкабинете только женщин лечили. Они ходят в лес, простужаются, а мы лечим. Некоторые от работы болели. Были и заразные болезни, двух с сифилисом помню. Бог его знает, может, и в лагере заразились, может, и до.
Кто болел, всех лечили, никто не умирал. Лекарств много было, все было!
В лагере мне зарплату чуть-чуть дали. Сколько, я уже и не помню, но дома-то был огород. Сеяли сами: овьёс, рожь, картошки мно-ого… До войны все свое было.
В 12 был обед. Врачи-заключенные к себе идут, мы к себе. Всегда заказывали кофе стакан и хлеб с сыром: бутербрёд, 12 копеек.
А что заключенным-то варили, мы к этому не касались.
У заключенных бочка большая стояла, в ней елки заваривали и этим заключенных поили. Хвойный напой от цинги — самое главное. А была ли цинга, не помню. Особо не было. А вот менингитом заражались много. И умирали. Не могли его лечить.
Бараки в лагере большие, длинные. В мýжские-то мы не заходили, а в женских общие нары, очень хорошо. Паровое отопление было, электричество! В поселке не было, а в лагере уже. Матрасы ватные. И простыни были, и подушки, и одеяла!
У кого-то отдельные занавески — вдруг к женщине мужчина зайдет? Ну, понятно, что не пускали, а вдруг зайдет? На минутку.
Особо-то мы с заключенными не разговаривали, только на приеме. Орлова, врач, рассказывала: «С работы меня вызвал: «Пойдем, поговорим», сразу в машину, смотрю — не я одна, много-много народа, этап — и в Коми». А за что, не знает. И я не знаю. Шибко-то тоже неудобно спрашивать. Особой жалости у меня к ним не было, работали они хорошо.
Нет, ареста я не боялась. Я же никакого преступления не делала! И они не делали. Четыре тысячи — неужели все убивали людей?
Как мы с мужиком моим познакомились? Ну что, я молодая, он молодой — на 15 лет старше был. Мы в столовую ходили обедать. А он работал там.
Казимир с юга был, с Житомирской области. Было у него 10 лет, за что — сам не знает. Вроде бы незначай или взначай, по договору или спьяну подписал разрешение выдать полкуба досок. А брат его, агроном, сидел за машину свёклы, которая сгнила. Но тот дома у себя сидел, на Украине. Долго сидел.
Ну вот, раз пообедали, два… Я и понятия не имела, чтобы познакомиться с кем-то. Но люди молодые, смех, шутки… Один раз кончила прием, собираюсь домой ехать, он говорит: давай я тебя на лошадях отвезу. Он уже вольный был, жил уже за зоной, квартиру снимал, в лагере работал снабженцем. Я говорю: у нас автобус будет.
— Нет, я тебя довезу.
Ну, довез, говорит:
— Я хочу к вам зайти.
— Нечего тебе тут искать.
А у нас праздник был, друзья, полный стол, самовар стоит…
Я побежала от него быстро, на крючок дверь закрыла. А зачем ему ходить-то сюда? Я особо не симпатизировала ему, так только, по-дружески.
Мама стала ругаться:
— Ты что человека не пускаешь?
— Чего ему здесь ходить, — говорю. А у меня кавалер был, да женился. Подумала — раз пришел, может, это мне такое утешение. И открыла. Потом гости кое-кто ушли, а кое-кто остались. И Казимир остался. Утром говорит: «Я хочу жениться». Я ничего не сказала. Остался он у нас — ну и все.
Нравился ли он мне? Сама не знаю… Четверо детей мы с ним вырастили. Не нравился бы — так бы и не пошла.
Конечно, пока детей не было — были счастливые. Казимир грамотный был! Когда в армии служил, у какого-то большого начальник писарем был. Писал красиво. И говорил хорошо.
Он откровенный был, маме рассказывал, как в лагере жил. А я не спрашивала. Че я спрашивать буду? Я ж вижу: там поят, кормят, нόчлег есть…
