– Конвой на КПП не пропустит, – заметил я.
– Все вопросы Дитяк берёт на себя. Он заинтересован в удешевлении сметы.
– Это криминал, мне не нужны лишние проблемы, – высказал я своё мнение.
– Никакого криминала в этом не будет, – заверила Саша. – Блатные умеют манипулировать доской и брусом, как фокусники. В конечном итоге все останутся довольны. Нафикова отметят по службе, заключённые получат грев, вы хорошо заработаете.
– А твой интерес в чём? – спросил я.
– Подслащу жизнь Рамону Лавору, – скупо ответила Саша. – Питание в колонии скудное и отвратительное.
– Я смотрю, ты неплохо разбираешься в вопросах жизнедеятельности исправительной колонии, – подметил я. – Даже воровской жаргон освоила: мусора, менты, западло, грев.
– Мой муж – вор в законе, а я здесь живу уже девять лет, – ответила Саша.
Мы полежали некоторое время молча. Затем я спросил:
– Почему ты не разведёшься с Цыганом? Он сломал тебе жизнь. К тому же, вор в законе не может иметь семью и даже состоять в постоянных отношениях с одной женщиной. Что тебя держит?
– Рамона ещё не короновали. Но если потребуется развод – я расторгну брак. А пока мы семья, Рома – отец моего ребёнка.
– У тебя есть сын? – удивился я.
– Да, моему Павлику исполнилось тринадцать лет.
– Где он сейчас?
– В пионерском лагере. А весь учебный год живёт в интернате, в райцентре, это в тридцати километрах отсюда. В нашей деревне есть только начальная школа. На выходные дни я привожу сынулю домой.
– И сколько же тебе будет лет, когда Цыган выйдет на свободу? – задался я вопросом вслух.
– Сложи тридцать семь и оставшийся срок мужа – вот столько мне и будет. Совсем старухой встречу я Рамона.
– Тебе тридцать семь?! – вырвалось у меня.
– Для тебя это новость?
– Никогда бы не поверил. Ты выглядишь, как мои ровесницы, – ответил я.
– Ты мне льстишь.
– Я на полном серьёзе. Ты действительно выглядишь гораздо моложе.
– Это у нас наследственное. Все женщины нашего рода были моложавы до преклонного возраста.
– Да, не сладкая у тебя жизнь, – подытожил я наш разговор.
– Я не жалуюсь на свою жизнь, и меня она вполне устраивает. И тебе не надо меня жалеть – я не терплю состраданий.
– Чувствуется цыганское воспитание, – усмехнулся я.
– Я многое переняла у цыган, – с оттенком гордости проговорила Саша.
– Позволь задать тебе последний вопрос? – обратился я, решив, что настала пора отползать в свою ночлежку. Всё, что было запланировано на встречу – я получил.
– Валяй, – грустным голосом отозвалась Саша, почувствовав, вероятно, о моём намерении покинуть её.
– Кто такой Остап Наумович и какова его роль на зоне?
– Ты хочешь знать, можно ли ему доверять?
– Я хочу иметь о нём исчерпывающую информацию.
– Хм-м, даже не предполагала, что однажды могу стать осведомителем у совершенно постороннего человека, – проговорила Саша с усмешкой. – Но, видать, такова уж участь жаждущей любви женщины – поступиться моралью ради того, чтобы оказаться в объятиях желанного мужчины.
– Ну, если ответ на мой вопрос тебя угнетает – я не настаиваю.
– А на моём месте ты смог бы настучать на человека, который привносит в твою жизнь добро?
– Я презираю стукачей в любой оболочке, – ответил я с презрением.
– Вот видишь? Кем же я окажусь в твоих глазах?
– Умной и порядочной женщиной, моя дорогая. Стукачество – это тайное сотрудничество с властями и правоохранительными органами, сказал я. – Но я не мент и не чиновник. Я твой друг и просто хочу знать биографию человека. Услышать от тебя не клевету и оговор, а правду о человеке. Причём, в наших общих интересах.
– Ну, хорошо, убедил, – согласилась Саша. – Я знаю об Остапе Наумовиче немного. Он – бывший зек. Отсидел тридцать лет от звонка до звонка. За измену родине получил двадцать пять лет и ещё пятёрку ему приплюсовали за организацию побега. Освободился в год моего приезда сюда. В родные места возвращаться не стал, потому что не было у него там ни дома, ни родственников.
– Откуда он родом?
– Из Закарпатья, подростком вместе с отцом прибились к бандеровцам. Отца убили, а он остался жив и много лет скрывался в лесах. Его выловили через несколько лет после окончания войны и осудили.
– Бандеровец, значит, – процедил я сквозь зубы презрительно. Я ненавидел предателей любой масти.
– И что? Он был подростком и подчинялся воле отца. Ты бы в таком возрасте смог перечить отцу?
– Не знаю, – ответил я. – Мой отец герой войны, и я с малых лет горжусь им. Подросткам из «Гитлерюгенда» ничто не мешало убивать советских солдат.
Я встал, включил свет, и стал одеваться.
– Уходишь? – спросила Саша голосом обречённого человека.
– Да, уже слишком поздно, чтобы созерцать богиню красоты.
– А как же насчёт ещё двух марш-бросков?
– Их придётся отложить в связи с появлением непреодолимой полосы препятствий, – ответил я военным языком.
– Тебе хватит трёх дней на подготовку? – спросила Саша, продолжив мою иносказательность. Она стояла против меня, обёрнутая простынёй – тёплая, нежная и милая. В глазах её просматривалась тревога. Казалось, ещё минута – и Саша расплачется.
– Оплата будет вовремя, не волнуйся, – заверил я Сашу и поспешил на выход.
