Едва за его неожиданной посетительницей закрылась дверь, Альберт тут же отложил отчет в сторону и мрачно посмотрел на лежащую в стороне папку из темной кожи, аккуратно перевязанную лентой. Он испытывал двоякое чувство. С одной стороны, он мог не верить словам Элизы – в конце концов, она не сделала ничего, чтобы заслужить его доверие, а мнение о ней людей, которых он уважал и ценил, как правило, свидетельствовало о том, что Элиза – заядлая лгунья и хитрая интриганка, готовая ради достижения своей цели на любую подлость. Впрочем, Альберт учитывал и то, что это мнение предвзято и выросло из прошлых, но так до конца не прощенных и не забытых детских обид. Однако время меняет многое. Причиной неблаговидных поступков Элизы в детстве могли быть не испорченность и порочность, а детский эгоизм, попустительство со стороны взрослых и избалованность, которые обычно окружают детей из богатых влиятельных семей, формируя у них нездоровое представление о собственной значимости, исключительности и, как следствие, безнаказанности. Однако теперь Элиза была не ребенком, а взрослой красивой девушкой, достаточно разумной и целеустремленной, с твердым характером и трезвыми суждениями, в отличие от ее непутевого и испорченного до мозга костей покойного брата. И, в конце концов, Альберт не мог отрицать, что, хотя Элиза и не сделала ничего, чтобы заслужить его доверие, но она также не сказала и не сделала ничего, чтобы он не мог ей верить. Ничего. До сегодняшнего дня. Альберт нахмурился и бросил на папку взгляд, полный такой ненависти и отвращения, словно это была уродливая склизкая тварь. Что-то вроде ядовитой змеи или скорпиона. Теперь Альберт многое бы дал, чтобы у него были основания не верить Элизе. Тогда он мог бы просто вернуть груду бумаг, скрывающуюся в этом кожаном чреве, и забыть о ней. Нет! Тогда этого разговора просто не было бы. Он не стал бы даже слушать Элизу. Ничего не было бы. Ни этих сомнений, ни нетерпения, ни страха, одолевающих его душу. Он не сидел бы сейчас в пустом кабинете, отделанном широкими панелями из черного дерева, за широким дубовым столом в удобном мягком кресле с высокой спинкой, глядя неподвижным взором, в котором в жутком водовороте кружились страх, сомнения и боль, на папку из темной кожи, сгорая от нетерпения и одновременно боясь раскрыть ее. Впервые в жизни он, который был бесшабашно смел, решителен и всегда предпочитал горькую правду сладкой лжи, боялся взглянуть в глаза истине, лежавшей прямо перед ним, обернутой в темную кожу и перевязанную ленточкой. Истине, доставшейся без усилий, без страданий и выматывающего душу поиска, от которого кипит разум, стынет сердце и иссыхает тело, а время превращается в пыль. Бесценный дар. Мечта мудрецов и философов, поднесенная на золотом блюдечке с голубой каемочкой услужливой женской рукой. Рукой вчерашней девчонки. Но сейчас, в это мгновение, он отдал бы все, что у него есть, чтобы не получать этого страшного дара или иметь хоть один, пусть самый незначительный повод отвергнуть его. Он боялся. Боялся потерянных надежд, разрушенных иллюзий и ледяной смертной тоски и боли, что таились под темной кожей, терпеливо и равнодушно ожидая своего часа, чтобы вырваться наружу и похоронить его жизнь, разнести ее вдребезги, на мириады мельчайших осколков, которые никто и никогда больше не соберет воедино. Наверное так чувствовала себя Пандора, приближаясь к запретной шкатулке, за мгновение перед тем, как открыть ее и выпустить в мир спящие там несчастья. Хотя нет. Пандора не знала, что прячется внутри таинственного хранилища. А он знает. Знает. И все равно развяжет эту ленту, отвернет темную кожу и взглянет в лицо истине, каким бы оно не оказалось. А потом хоть Армагеддон. Потому что так устроен человек. Потому что это единственный способ избавиться от сомнений, разрывающих его душу на части. Он мог верить или не верить Элизе, но то, что лежит в этой папке, разрешит его сомнения раз и навсегда.
Альберт протянул руку и, придвинув к себе папку, решительно развязал ленточку.
