Дорога из Иерусалима в аэропорт долго шла под гору, двигатели почти не расходовали бензин, а электромоторы за время спуска щедро наполняли батареи. Машины летели как на крыльях, лишь изредка оттормаживаясь на особенно затяжных спусках, благодаря чему река автомобилей впереди вспыхивала алым отсветом стоп-сигналов. Где-то на середине пути, всегда в одном и том же месте, сразу после канареечно-желтой заправки PAZ, в салоне любой машины щелкала мембрана неполной пластиковой бутылки с водой, если таковая имелась, отмечая особенно резкий перепад высоты, а значит и давления. И у многих в этом месте закладывало уши. Почти километр резкого спуска и смена климатических зон вместе с потеплением чуть ли не на десять градусов придавали дороге ощущение телепортации. Горы за монастырем молчальников в Латруне сменялись равниной, и по обочинам начинали нестись заросли розового олеандра. Недлинная очередь на КПП продвигалась в виду спецподразделения снайперов, стоявших на изготовку под козырьками, после чего следовала долгая – километров семь – петля подъезда, специально устроенная так, чтобы у службы безопасности было время для перехвата и обезвреживания террористов, вздумай они напасть на аэропорт. Вдоль дороги по правую руку темнели зеленью сады грейпфрутовых деревьев, огромные желтые плоды на них напоминали елочные новогодние шары. На островках безопасности вереницей мигали аварийками автомобили встречающих, которые так экономили на оплате стоянки. Дальше, после въезда под шлагбаум, возвышались железобетонные этажерки двух парковок: Orange и Vineyard. Глухов отправился на эстакаду для вылетающих пассажиров и высадил Йони там же, где его обычно подбирал: перед входом под огромным номером «32». Помогая вынуть из багажника чемоданчик, Иван спросил друга: «Можно я поживу у тебя в Ницане?» Чуткий Йони заподозрил неладное, но не сморгнул: «Живи. Ключи дать?» – «Давай». – «Шерлоку – привет, почеши его от меня за ушком», – произнес Йони, протягивая связку ключей, после того как снял с нее здоровенный ключ от оружейного сейфа.
Да, время остановилось, и Газа теперь влекла Глухова, как отсвет ядерного взрыва наводит полет мотылька. Начал он с того, что подвизался в группу волонтеров – возить еду солдатам на «Трехречье», на перекресток за Офакимом перед въездами на три военные базы. Обеды готовила Лиора, бездетная женщина лет пятидесяти, религиозная, с мужем, изнывавшим от безделья, благодаря чему он один за другим регистрировал патенты на фантастические изобретения. Так что один раз Глухову пришлось отбояриваться от покупки прибора, исцелявшего сердечно-сосудистую систему, – для лечения надо было прикладывать источник лазерного света к запястью. Лиора собирала деньги на обеды в фейсбуке[4], и Глухов явился к ней сначала с тысячей шекелей, на которые они вдвоем отправились в супермаркет за мясом для котлет. После он помогал ей раскладывать еду по индивидуальным подносам с ячейками из фольги, грузил триста обедов в свой Jeep Patriot и мчался в Негев. Дикая, по его понятиям, пустыня начиналась за Беэр-Шевой, он сворачивал на едва заметную на карте прерывистую дорогу – малолюдную в обычное время, но не в военное. Здесь теперь тянулись вереницей танковые тягачи, военные на личном транспорте откатывали с базы или возвращались из увольнения, бешеные «хаммеры» на обгоне уходили резко на обочину и так – справа – объезжали пробку. По обе стороны от дороги тянулись запретные полосы полигонов, на которых тренировочная стрельба иногда достигала такой интенсивности, что с непривычки люди глохли. Полигоны от дороги были отделены брустверами выше человеческого роста, обсаженными живой изгородью из опунции – ветвистого кактуса, абсолютно непроходимого, надежного и иногда единственного источника влаги в этой пустыне. Глухов увидел мигающий аварийками «хаммер». Как и все остальные армейские машины такого типа, автомобиль был без дверей, вместо которых в проемах имелись навесные поручни – провисшие канаты на съемных кольцах. Они напоминали ему ограждение в музее перед особо ценными картинами – веревку в бархатном чехле: в детстве он обожал ходить с родителями в Пушкинский музей, и благодаря этому «хаммеру» Иван, остановившись рядом отлить, вспомнил счастливое детство – да, он был мамин сын, абсолютно, и когда брал на руки Артемку, представлял себе, как и с каким восторгом на руки брала бы внука мама. Как его самого когда-то.
Расстегивая ширинку, он сунулся на бруствер, но был отброшен живой изгородью, обжегся о колючки. У мигающего, но заглохшего джипа сидели два солдата: судя по доносившемуся запаху и звукам, один, сгорбившись, курил в кулак и горько плакал, второй стоял над ним и успокаивал. «Наверное, погиб кто-то из знакомых», – подумал Глухов и снова уселся за руль.
