Отцы хотели пристроить своих непутевых сыновей в экспедиции. Археологические предприятия Британской империи напоминали геологические партии империи Российской, где сходились сразу несколько романтических вызовов: военная разведка и исследовательский интерес. Благодаря разведчикам из Восточного бюро мы имеем не только «Семь столпов мудрости», но и «Александрийский квартет». Ведь философ – всегда шпион, а писатель тем более: авангард смысла просто неизбежно связан с пониманием. И поскольку понимание лежит в основе реальности, отсюда мы имеем более нетривиальную и глубокую связь – поэзии и объективации сознания. Иными словами – без поэзии нет реальности, а следовательно, писательское ремесло непреложно присуще разведке и философии. Разведчик и писатель всегда работают на стыке словесности (донесения Богу) и реальности.
Итак, невесть откуда взявшиеся кочевники-набатеи примерно в начале III века до нашей эры осваивают прибыльную поставку благовоний с Аравийского полуострова в Европу. Со временем в Негеве появляются места, отмечающие расстояние дневных переходов, – караван-сараи, форты… Впоследствии некоторые из таких стоянок дорастают до настоящих городов. Ницана (названная потом арабами «Ауджа аль-Хафир» была основана в ранний период набатейского заселения Негева. Затем на месте этой стоянки построили небольшой форт, охранявший дорогу на Синайский полуостров, которой пользовались и паломники, направлявшиеся на священную для евреев гору дарования Торы, в новейшие времена отмеченную знаменитым монастырем Святой Екатерины. После 106 года, когда римляне включили бывшее Набатейское царство в состав империи, форт был заброшен и заселен снова только при Диоклетиане. Ницана благополучно пережила арабское завоевание, но к середине VIII века снова была заброшена. Однако именно Ницану имел в виду пилигрим Антонин из Пьяченцы, описавший свой путь на Синай: пройдя двадцать миль от Халуцы, Антонин прибыл в крепость, в которой был постоялый двор, названный в честь святого Георгия; и вот уже после этой крепости, пишет Антонин, начиналась совершенная пустыня. На рубеже XIX и ХХ веков турки организовали в Аудже полицейский пост, а в Первую мировую построили военную базу и приступили к прокладке железной дороги на Синай. Сменившие турок британцы учредили систему полицейского надзора, и один из постов опять же располагался в Аудже.
Для Глухова главной особенностью пустыни была оглушительная, титанических размеров тишина. Ради этой сердцевины – тишины – стоило побыть подольше одному на дороге, которой римские легионеры при осаде доставляли из ущелья Цеелим воду к Масаде. И вот вы выходите поверху в горловину ущелья, и перед вами с высоты открывается небо над зеркальным лезвием соленого жгучего штиля, наполнившего трещину Афро-Аравийского разлома. Горный массив Иордании освещен закатом – теплое мечтательное золото далеких скал и глубина синевы видны на три десятка километров. Пронзительное одиночество и раскат пустынных склонов под ногами вокруг хранят полное, налитое всклянь, до макушки небес, ни с чем не сравнимое молчание. Не шелохнется ничто: ни травинка, ни песчинка, ни ящерка, ни веточка зонтичной акации, стройной, как вскинувшая в танце руки Саломея. Только слышно, как тлеет сигарета, и, может, кусачая муха звякнет над ухом. Гигантский молчащий неподвижный простор, тождественный самому себе в течение вечности, по-настоящему обретшей исток, сотворенной человеческим сознанием именно здесь, в этой смысловой точке географии цивилизации, производил гипнотическое впечатление. В этот гигантский хрусталик прозрачности и незримого Глухов мог вглядываться часами. А ночью в ущелье, в завале валунов и обломков скал, некогда расколотых и зализанных селевыми потоками, с пробуравленными, телесно изгибающимися желобами, с которых сейчас там и тут сочится вода, звезды в разломе были густы настолько, что, казалось, только протяни руку… И от мысли, что свет их совокупный состоит из реальной плоти времени творения (та звезда светит из глубины миллиарда лет пути, эта – из сотни миллионов, и обе, вероятно, уж более не существуют), становилось жутко.