Подъезжая к «Трехречью», он позвонил Еве, и она уже ждала его у КПП с группой солдат. Потертые, грязные, замученные, спящие на пенках под навесами для машин или там, где придется, где упадешь после возвращения из Газы, они разобрали стопки еще теплых подносов в мгновение ока, стоило только открыть багажник, и Глухов остался наедине с Евой – корпулентной рослой девушкой с тремя серьгами в одном ухе и с плохой кожей, – с которой он познакомился несколько дней назад благодаря Лиоре, ее дальней родственнице.
– Спасибо вам, – устало сказала Ева.
– Скоро еще подвезу, – отвечал Глухов. – Может, вам что-нибудь другое надо?
В своей части Ева отвечала за складской учет снарядов для танкистов. Но, как и многие в армии, была мастером на все руки – однажды Иван видел, как она самостоятельно разгружала тягач: забралась в танк, завела мотор, высунулась из люка и с криком «Поберегись!» скатила махину на дорогу, чтобы газануть на развороте и, лязгая гусеницами, умчаться на базу.
– Нам нужны раскладные ножи, такие multitools, если знаете. В них пассатижи и разные отвертки. В танках полно всякой мелочи, которая постоянно развинчивается от тряски и надо завинтить обратно.
– Я понял, – ответил Глухов, повернулся, сел за руль и через неделю привез в часть десять коробок с ножами Leatherman и десять коробок с пиццей «Маргарита».
– Спасибо, – кивнула Ева, распаковав одну коробку c Leatherman, – как раз то, что надо.
Йони был холостяком, убежденным в собственной неприкосновенности, к которой относился как к непреложной ценности, едва ли не единственной, что имелась в его жизни. Только снайперская винтовка Beretta 501 (прицельная дальность – восемьсот метров), которую он называл «Нессия», «Несс», то есть с иврита – «чудо», и Ducati Diavel могли хоть как-то сравниться по значимости с его мужским одиночеством. Жилище Йони было, в сущности, бараком – црифом, оснащенным кондиционером и газовым котлом и самодельно выпестованным до самой последней детали дизайна. Цриф славился на всю Ницану (крытая стоянка перед входом была отделана пальмовыми листьями для шика). Йони звал домик гордо: бунгало. В нем было много всего такого, что можно найти в пустыне, подобно тому как дом рыбака оказывается полон выброшенных на берег предметов: замысловатых по форме просоленных коряг, напоминающих звероящеров, корабельных досок, бутылок, затертых до матовости волнами, и среди всего этого есть даже штурвал, из которого можно сделать круглый стол. Пустыня же дарила в основном монеты, принадлежавшие землям, соединенным когда-то караванными путями, и военное железо: в бунгало к дивану-раскладушке был придвинут стол со стеклянной столешницей, под которой в деревянном коробе с песком, как в террариуме, с подсветкой, были красочно разложены осколки мин с хвостатым оперением, горсти старых монет, пулеметная отстрелянная лента, погнутые пули с целым капсюлем и другая всячина, способная заинтересовать мальчишек, одним из которых навсегда остался хозяин этого жилища. Приглашения посетить цриф удостаивался лишь круг друзей, среди которых было много бывших учеников, прикипевших к педагогу. Вот и Глухов к Йони прикипел. Многое в бунгало было предназначено для кайфа и отдыха. Барная стойка под полками с початыми бутылками, перемежаемыми статуэтками тоненьких нубийских женщин, очаг с книгами на каминной полке, несколько нарядных кальянов на стеллажах из IKEA. Из камина иногда с оглушительным шорохом ссыпалась сажа, стояла чугунная газовая печь, зимой завораживавшая бегущими по огнеупорному стеклу языками пламени, по стенам были развешаны постеры фильмов Серджо Леоне и «Грязного Гарри», тоже с Клинтом Иствудом, два горных велосипеда на рэках и верстачные полки со столярными инструментами, даже три спиннинга, служившие хозяину во время редких выездов на побережье. Но главным убранством были разнообразные ковры, добытые в девяностых годах на блошином рынке в Яффо, – ими были застелены полы, кушетка и диван. И посреди этого тускло-пыльного великолепия на желтоватой шкуре небольшого белого медведя стояло бабушкино пианино, когда-то вывезенное родителями Йони вместе со шкурой контейнером из Таганрога. На обшарпанных лакированных поверхностях инструмента в нескольких местах была выцарапана свастика, и на крышке имелась надпись: Guter Gott von Foxtrott, behalte Andreas Tretner im Krieg. Глухов так и видел, как в оккупированном Таганроге компания пьяных фашистов собиралась вокруг многострадального пианино и лупила по клавишам, окутываясь сигаретным дымом. Да и здесь, в сионистской пустыне, вдрабадан расстроенный инструмент иногда осторожно и глухо крякал под пальцами выпившего нового гостя или по ночам, все еще храня в ссохшихся чреслах станины напряжение, издавал дергающие нервы звуки, похожие на произведение некоего авангардного композитора.
