— Для меня лично Аристотель прав вне всяких сомнений, ведь его утверждение научное. Смысл в том, что все гении безумны, но не наоборот: далеко не все безумцы — гении. И даже более того: почти все они просто безумны и с гениальностью рядом не стояли. То есть гениальность — это исключение из правила, но несравнимо более редкое, нежели простое безумие. Что до книги Ломброзо (не касаясь других его идей, о которых в приличном обществе не принято говорить), то, читая ее, невозможно отделаться от мысли, что автор подгоняет отдельные, выбранные из неисчислимого множества других факты и слухи о великих под свою теорию. Лично у меня такой подход вызывает отторжение. Как, впрочем, и красивое, но ложное утверждение о розах. В моем детстве у бабушки в саду росло больше пятидесяти кустов роз, в том числе «хоросанские», из знаменитого Апшеронского питомника. Они цвели с мая по декабрь и благоухали с первого дня цветения. Даже несрезанные, на кустах.
Володянский был обеспокоен состоянием Глухова. По его наблюдениям, люди, способные реагировать — еще сохраняющие на это силы, — наиболее подвержены риску суицида. Если сил нет совсем, если их нет на то, чтобы лишить себя жизни, — эта ситуация хуже, но безопаснее. В свободное время он сам приходил в отделение радиотерапии и приглашал Глухова сопроводить его в кабинет для разговора. Самостоятельно Иван не был способен до него добраться не только из слабости (подкашивались ноги, все вокруг крутилось как во сне): госпиталь представлял собой помесь двух лабиринтов, горизонтального и вертикального, коридоры вели в неизвестность, лестницы обрывались, и открывались подполья. В самом начале работы, много лет назад, Глухову понадобилось два месяца, чтобы выучить незамысловатый путь в столовую. И теперь он плелся за Офером и отчасти был рад тому, что Володянского в толпе было трудно потерять — благодаря походке, которая делала его похожим на гребца в небольшой лодке. Пока они шли тайными туннелями, Иван видел, как заблудившиеся санитары провозят мимо труп, слышал, как шуршит по трубам и щелкает на стыках пневматическая почта, как крысы шмыгают по лоткам с кабелями. Они шли по вспомогательным и складским зонам, мимо грохочущей прачечной, мимо пошивочной, завешанной бело-зеленым морем халатов и заставленной стопками стерильной униформы, мимо ремонтных мастерских, где чинили всё — от дверных замков до поломоечной машины; шаг вправо, шаг влево — и можно было наткнуться на операционную или попасть в законсервированный подземный район, где в ожидании массированных боевых действий были приготовлены и мерцали датчиками реанимационные боксы. Кабинет Володянского находился в самых глубинах госпиталя, и казалось, что Иван спускается не в недра, а внутрь себя.
Покуда Глухов не разговорился, Володянский много поведал неизвестного, но получалось у него так, будто Иван слушал о ком-то очень знакомом. Глухов знал, что Пушкин не образец здравомыслия и психического здоровья, но не догадывался, что тот попросту был несносным психопатом, развратником и игроком, то и дело дергавшим людей на дуэли, которых за его жизнь Офер насчитал двадцать девять (sic!). Врубель, Саврасов, Левитан — его любимые художники — страдали кто чем: кто маниями, кто хандрой, кто пытался бороться с депрессией выпивкой и становился алкоголиком; все они были людьми трудными, время от времени находившимися на грани суицида. Как-то раз Левитан исчез в лесах под Воскресенском с собакой и ружьем, а Чехов летал по окрестностям в поисках великого русского живописца, в очередной раз выселенного из Москвы вместе с другими евреями. У Врубеля есть три варианта Демона, и каждый из них связан с определенным душевным строем, в котором художник находился в тот период. Сидящий Демон, скорее всего, свидетельствует о специфическом состоянии, именуемом в психиатрии онейроидным, когда человеку кажется, что он в космосе, и все окружающее приобретает преувеличенно большие размеры. Особое место Володянский в своей теории отводил Гоголю, о смерти которого ходило много легенд, говорили, что якобы людям, проводившим его вскрытие, впоследствии снились кошмарные сны. Что же касается реальности, Гоголь страдал биполярным расстройством. Незадолго до смерти пребывал в тяжелой депрессии, не мог принимать пищу и умер от истощения. В период с 1831-го по 1836-й, отмеченный расцветом творческой активности, писатель находился во власти маниакальных состояний; с 1837-го по 1841-й при участившихся сменах настроения и появлении галлюцинаций произошла стабилизация творчества; с 1842-го по 1847-й, когда увеличилась длительность депрессивных состояний и появились суицидальные мысли, он занят был больше перепиской, нежели созданием новых произведений, в этот же период Гоголь предпринял первую попытку сожжения второго тома «Мертвых душ». И наконец, последний период жизни, с 1848 по 1852 год, — однообразный и малопродуктивный с незначительными колебаниями; перед смертью — депрессивный ступор, отказ от лечения и еды. В 1852 году Гоголь сжигает второй том «Мертвых душ».