— Ты никуда не пойдешь! — предупредил я его. — Ты у меня в плену! А не я у тебя. Земля, в которой мы лежим, — моя земля. У нас все народы будут в плену вечно! — добавил я убедительно то, чему меня учили с детства. — Говори, — приказал я русскому, — говори, отчего ты такой непохожий на человека, отчего ты неверный?
Во тьме я не видел лица русского, и я подумал, что, может быть, его нет, что мне лишь кажется, что он существует, — на самом же деле он один из тех ненастоящих, выдуманных людей, в которых мы играли в детстве и которых мы одушевляли своей жизнью. Поэтому я приложил свою руку к лицу русского; лицо его было теплое, значит, этот человек действительно находился возле меня.
— Это всё сионисты тебя напугали и научили, — сказал я противнику. — А какой же ты сам по себе?
Я почувствовал, как русский вздрогнул.
— Я не сам по себе, я весь по воле Бога! — сказал русский.
— И я не сам, я тоже по воле Аллаха.
— Разные, получается, у нас боги, — сказал русский.
— Да, разные! И я тот, кем назначит меня быть мой Аллах! Я раб. — И при этих словах мне снова стало хорошо и гордо.
Для меня наступила пора пробираться к своим, но прежде следовало истребить врага, которого я держал своей рукой.
— Говори скорей! — сказал я русскому. — Мне некогда тут быть с тобой.
Он понял, что я должен убить его, и припал ко мне, чтобы задушить.
— Пусти, мне нужно тебя убить.
Он взял меня рукою за шею и привлек к себе обратно.
— А если ты не убьешь?
— Убью, — сказал я. — Мне надо убивать, чтобы самому жить. Аллах знает все, он считал: мы вперед убьем еврейский народ и нам счастье будет.
— Дурак ты, идиот и холуй, — сообщил мне русский. — Ты и детей своих согласен обречь на рабское существование.
— Я согласен, — сказал я, промолчав, что у меня нет никого, кроме Хасана. — Мои дети получат тогда вечную благодарность и славу отечества.
— Я не буду помирать за тебя, — сказал русский. — Мне нужно сыну дать жизнь.
— Будешь! — сказал я. — Мудрецы сказали: евреям — смерть. Как же ты не будешь?!
— Не будет нам смерти! — сказал русский и обхватил и сжал мое тело в своих руках.
Затем мы в борьбе незаметно миновали порог пещеры и вывалились наружу, под свет звезд. Русский видел этот свет, но я смотрел на них уже немигающими глазами: я был мертв, и я не запомнил, как русский умертвил меня, как я стал неодушевленным. Мы оба лежали, точно свалившись в пропасть с горы, пролетев страшную высоту молча и без сознания. Но выжил из нас двоих только русский».
В тот день после работы — четыре часа в день, с девяти утра, в Гиватаиме, у старухи-француженки и ее сына-шизофреника, увлекающихся кулинарией и мучивших Ирину экскурсами в национальные кухни, — она встречалась с подругой, работавшей костюмером в Опере.
Встречи их обычно проходили на задворках цеха декораций, где на крепких ящиках с реквизитом удобно было расставить стаканы, бутылку, разложить закуску. Перед ними свисал огромный холст с пейзажем: городок, холмы, поля, ветряная мельница и приближавшиеся к ней всадники — силуэты Дон Кихота и его слуги.
Тогда они с подругой крепко выпили, съездили на автобусе к морю проветриться, расстались поздно.
Дома Ирина легла на тахту, снова достала фотоаппарат из чехла. И в который раз застыла, не то стараясь удержаться, не то сосредотачиваясь, вновь и вновь пытаясь понять, зачем она это делает… Наконец сердце опустилось из горла, рычажок под пальцем вырос в гору, объектив продавил грудину, потек хрустальной рекой через позвоночник — но вдруг экран дрогнул, и она приподняла тубус, упершись локтем, еще на деление стронула рычажок.