Снимки эти чудом сохранились на одной из флешек — их всегда лежало несколько в кармашке футляра, к ним лет десять никто не прикасался. Тогда она снимала себя сама, на седьмом месяце, потрясенная преображением. Словно, фотографируя, снова и снова искала подтверждения у тела, пыталась подступиться к тайне, овладевшей ее существом, уже взволнованная смущением души, с которым та принимала свою частичку, поднятую в мир ростком, укорененным в лоне. Где-то там, под сердцем, чувствовала, как тело переходит в душу. Тяжелая рама зеркала — тусклого омута, тинистого от пятен сношенной амальгамы, — поднимала к поверхности глубину спальни, этот матовый слоистый свет, просеянный сквозь марлевую занавесь, фасад комода, расписанный морилкой — доколумбовую карту Глухов раскинул по сосновым доскам: два ящика Европы хранили ее белье, две части Азии он занимал своим, плюс краски, диски, кляссеры; пустующая Африка недавно стала заселяться ползунками; коляску он купил, но в дом не внес, на складе оставил до востребования (чек предъявить), его мать научила — таков обычай, чтоб не сглазить… Ирина снимала со штатива, тайно, и теперь немного ревновала к матрице и объективу — к той неживой сетчатке иного, подменившей ее собственный взгляд. Светящаяся сфера живота, полного неизъяснимым; вывернутый туго пупок, тонкие щиколотки, узкие голубые ступни; очерченный тенью профиль, поджатые губы, ни толики онемения, цельная сосредоточенность, будто предстоит экзамен; только на одном уголки губ чуть тронуты внутренним взглядом, словно кто-то постучался к ней: «Ну, улыбнись!» На последнем снимке она стояла у окна, вполоборота, и тень наползала силуэтом, скрадывала скулу, руки текли к животу, на который неизвестно откуда — отраженный в зеркале? — ложился косо луч; они еще не знали, кто у них родится: сын или дочь.
Эти фотографии, когда в ней зарождался ее еще безымянный сын, она просматривала теперь вместо молитвы о нем, пропавшем в бездне, разверстой чуть южнее по побережью от их дома…
Наплакавшись, Ирина задремала. Но прежде, чем она провалилась в глубокий сон, взошла луна в окне и, сужаясь к зениту, взяла в фокус, вобрала все видное из этой нагорной точки Яффо море, оба берега, затем горы, затем щит Малой Азии и надвинулась на горизонт Леванона.
Наконец Глухов напал на след. В одном из отсеков подземелий, в одной из комнат, усыпанных катышками бараньего помета, в свете фонарика, заряженного подобранными из груды гумпомощи батарейками, он обнаружил на стене выцарапанные две большие буквы: S.V.
Никто на земле, кроме его сына, не мог оставить этот знак.
Иван нашел сына умирающим калекой.
Джибрилю надоело таскать за собой пленника, скрываясь от наступления израильской армии. Он подумывал избавиться от него, потому что, если Джибриль попадет в руки евреев, они точно не дадут ему спуска, узнав, что у него содержался заложник.
И тут явился этот русский. Его привел к нему один из племянников. Русский предлагал денег за заложника.
Иван протянул пачку купюр.
Джибриль подпрыгнул на топчане и стал ожесточенно считать деньги. Глухов смотрел на него, осматривал, подумал, полез за пазуху и вдруг вскинул пистолет и выстрелил Джибрилю в лицо. Тот почернел и закинулся назад, не разжав пальцы. Затем Иван смахнул посчитанные сотенки и вырвал из рук мертвеца оставшиеся. Умяв деньги в клапан рюкзака, подхватил с кровати Артемку под руки и потянул его прочь.
Задача теперь была ночами выйти к своим и сделать так, чтобы военные обнаружили Артемку, а самому незаметно уйти обратно в Ницану. Только так Глухов мог попробовать избежать проблем с законом. Он объяснил это Артемке, и тот, кажется, понял, хотя и находился в обморочном состоянии. Даже если на вопрос «Как ты сюда попал?» он ответит: «Отец привел», — военные решат, что он бредит.
Когда выбрались на поверхность, Глухов первые часы до заката тащил Артемку на себе: у того ноги не слушались от слабости. К ночи, при луне, они наткнулись на стоянку десантников.
Патрульное подразделение ночевало в пустыне так: в час ночи освободившиеся от несения службы машины собирались каждый раз в новом месте, становились кругом, чтобы как минимум свои же танки не налетели на спящих бойцов. Спали вповалку — на карематах, прямо на земле, иногда удавалось костром прогреть землю, но чаще командиры запрещали разводить огонь. В ту ночь Глухов с Артемкой приблизились к такой группе: рядом со своими ночевать было спокойнее. Здесь Глухов, если повезет, должен был улучить момент передать Артемку.