Пэйдж. Нас трое, чтобы выслушать дело и покончить его мировой.
Эванс. Очень хорошо. Я занесу это к себе в записную книжку, и вслед за сим приступим к разбирательству дела со всевозможным беспристрастием.
Фальстаф. Пистоль!
Пистоль. Он весь превратился в слух.
Эванс. Что за чертовщина такая – «он весь превратился в слух»? Да это манерничанье!
Фальстаф. Пистоль, ты обчистил кошелек мистера Слендера?
Слендер. Обчистил, клянусь этими перчатками[21], не войди я никогда в свой собственный парадный зал! Семь гротов он стащил у меня, – семь гротов шестипенсовой монетой да еще два эдуардовских шиллинга, которые я купил у Эди Миллера по два шиллинга за каждый, клянусь этими перчатками!
Фальстаф. Это правда, Пистоль?
Эванс. Нет. Как можно называть правдой воровство? Это не правда, а обман.
Пистоль.
Слендер
Ним. Поосторожнее, сэр, и укротите ваш нрав! Коли вы натравите на меня ваши глупые остроты, так ведь я сострю так, что вам не снилось. Зарубите на носу!
Слендер. Ну так это сделала вон та красная рожа, клянусь моей шляпой.
Фальстаф. Что скажешь ты на это, Джон Румяный[22]?
Бардольф. Да что сказать? Скажу, что сей джентльмен упился в это время так, что лишился своих пяти чувствий.
Эванс. Правильнее сказать – пяти чувств. Фу, какое невежество!
Бардольф. А нарезавшись, он, что называется, спекся. И выводы превзошли возможности.
Слендер. Да, вы и тогда говорили по-латыни. Но не в этом дело. После такой штуки я никогда в жизни не напьюсь иначе, как в честной, благовоспитанной и приличной компании. Напьюсь пьян только с теми, в ком страх Божий, а не с пьяными негодяями.
Эванс. Добродетельное намерение, суди меня Бог!
Фальстаф. Вы слышали, господа: все показания опровергнуты? Вы это слышали?
Пэйдж. Нет, дочка, неси вино в комнаты: мы будем пить там.
Слендер. О небо! Это – мисс Анна Пэйдж!
Пэйдж. Как ваше самочувствие, миссис Форд?
Фальстаф. Миссис Форд, честное слово, мне весьма приятно вас видеть. С вашего позволения, почтенная миссис!
Пэйдж. Жена, проси джентльменов отобедать с нами. Пожалуйте; у нас на обед будет горячий паштет из дичи. Прошу, господа. Надеюсь, что мы утопим в вине все неприятности.
Слендер. Я отдал бы сорок шиллингов, лишь бы здесь был мой сборник сонетов и любовных песен[23].
Наконец-то! Где это ты пропадал? Что же, я сам себе должен прислуживать? Где моя книга? При тебе, что ли?
Симпль. «Книга загадок»[24]? Да вы ведь сами изволили одолжить ее Алисе Шорткейк в праздник Всех Святых, за две недели до Михайлова дня.
Шеллоу. Пойдем, пойдем, племянник. Мы ждем тебя. Только вот еще одно слово, племянник: вот что, братец, знаешь, сэр Хьюго сделал мне издалека, обиняком нечто вроде предложения. Понимаешь ты меня?
Слендер. Да, сэр, увидите, я буду благоразумен. Раз так нужно, я буду поступать благоразумно.
Шеллоу. Да ты прежде пойми меня!
Слендер. Я это и делаю.
Эванс. Внемлите его внушениям, мистер Слендер. Я составлю вам обозрение этого дела, если вы способны вникнуть в оное.
Слендер. Нет, я поступлю, как скажет дядюшка Шеллоу, уж вы меня простите: он – мировой судья у себя в округе, как бы прост я ни был.
Эванс. Но совсем не в этом дело: дело в вашей женитьбе.
Шеллоу. Да, об этом и речь, сэр.
Эванс. Право, об этом самая и речь; на мисс Анне Пэйдж.
Слендер. Что ж, если это так, я готов жениться на ней по любому разумному предложению.
Эванс. Но можете ли вы питать привязанность к сей девице? Позвольте нам услыхать об этом из ваших уст или из ваших губ, ибо некоторые философы утверждают, что губы суть частица уст. Итак, объясните с точностью, можете ли перенести свое благорасположение на сию девицу?
Шеллоу. Племянник Слендер, можешь ты любить ее?
Слендер. Надеюсь, сэр, что поступаю, как полагается благоразумному человеку.
Эванс. Нет, клянусь всеми святителями и святительницами Божьими! Говорите положительно: можете ли внушить ей ваши желания к ней?
Шеллоу. Да, ты должен отвечать положительно. Хочешь жениться на ней и взять хорошее приданое?
