Синий Жемчуг был магом. Забавно неуклюжим, по детски широко раскрывавшим глаза, что никак не вязалось с его прошлым Сжигателя. Дергунчик бесновался над телом - сержант, распекающий солдата столь неумелого, что не смог выжить. Дергунчик сердился и негодовал, хотя тоска изливалась из голубых глаз. “Проклятый идиот!” орал он. “Худом клятый бесполезный идиот! Дурак!” Когда он попытался пнуть тело, Хватка грубо повернула его, чуть не сбив с ног; тогда Дергунчик вогнал носок сапога в щель между досок стойки бара.
Они выглядят постаревшими. Хватка, Дергунчик. Унылые, с красными глазами, опущенными плечами. Они не потрудились смыть кровь с лиц, рук и одежды.
Один Дюкер кажется прежним - как будто последние смерти походили на струю мочи, пущенную в полноводную реку. Его грусть абсолютна, он никогда не приходит в себя. Ей хотелось встряхнуть его, вернуть к жизни. Однако она этого не делала, понимая, что ею движут чисто эгоистические желания. Ну хотя бы желание обнять, найти в нем сочувствие.
Ибо ей тоже хотелось плакать. Из-за того, что вывела историка на прогулку в город и тем самым спасла ему жизнь.
Когда они пришли назад, наткнувшись на трупы у порога; когда вошли внутрь бара и увидели следы резни… Дюкер метнул на нее короткий взгляд, и она ясно прочитала его мысли. “Видишь, чего ты не дала мне увидеть?” Мысль, столь далекая от выражения подобающей благодарности, словно он был выходцем из иного мира.
Истина очевидна. Ему хотелось быть там. Хотелось умереть той ночью. Но настырная сука Сциллара отказала ему в освобождении. Оставила его в скучной жизни, которой, похоже, не предвидится конца. Этот суровый взгляд поразил ее сильнее, чем смог бы бешеный удар кулаком.
Ей нужно бы пойти вниз. Встать в узком погребе под низким потолком, держа за руку Чаура, слушая, как они горюют - каждый на свой манер. Дергунчик бранится. Хватка почти прижалась к нему, но лицо совсем отрешенно-равнодушное, если не считать темноты во взоре. Баратол вцепился в бороду, глаза навыкате, лоб искажен судорогой.
Вдруг распахнулась дверь, пустив сквозь тучу пыли столб солнечного света, и вошел седовласый бард. Сциллара и Дюкер смотрели, как он закрывает за собой дверь, ставит на место железный засов - как он умудрился его поднять, было загадкой, которую ни Дюкер, ни Сциллара не решились комментировать.
Старик подошел ближе, и женщина заметила: он тоже не сменил одежды, относясь к следам крови с таким же равнодушием, как и отставные солдаты.
На полу валялось полдюжины тел. Дымка вроде бы бормотала, что именно бард их всех прикончил, но Сциллара не поверила. Он тощий, дряхлый. Однако глаза не отрывались от пятен крови на куртке.
Бард сел напротив, встретился взглядом с Дюкером, сказал: - Что бы они ни решили делать, Историк, я готов помочь.
- Ведь они и на тебя нападали, - сказала Сциллара.
Он поглядел ей в глаза: - Они убивали всех в зале. Убивали невиновных.
- Не думаю, что они придумают что-то еще, - буркнул Дюкер, - кроме как продать бар и смыться.
- Ах, - вздохнул бард. - Неважно. В любом случае, я не полностью свободен.
- О чем ты?
- Я ощутил очень старый вкус, историк. Обычно я не позволяю себе встревать в… дела.
- Но ты разозлен, - заметила Сциллара, распознав наконец значение странного тусклого блеска, увиденного во взоре старика. “Такое бывает перед… хладнокровным убийством. У поэта действительно есть когти. И он вовсе не такой дряхлый, как мне казалось”.
- Да, разозлен.
Снизу донесся громкий треск, сопровождаемый криками удивления. Трое вскочили из-за стола. Дюкер первым вбежал в кухню, спустился по узкой лестнице в погреба. Факела на дальней стене бросали трепещущий свет на удивительную сцену. Остро пахнущая жидкость разлилась по земляному полу; казалось, она не желает впитываться. Вокруг стояли малазане, Баратол и Чаур - все смотрели туда, где разбилась большая амфора.
Сциллара догадалась, что ее пнул Дергунчик.
Сосуд развалился, вылив какой-то маринад и показав объект, тщательно сохраняемый в нем.
Колена подведены к подбородку, руки обернуты вокруг лодыжек.
На лице маска с четырьмя вертикальными полосками на лбу.
Бард хмыкнул. - Я часто гадал, - пробормотал он, - как кончили жизнь прежние.
Жидкость все же впитывалась в пол, сильнее очертив края свежезасыпанных могил.
***
Сотня брошенных камней, сумятица кругов, город, живущий тысячами жизней и объединяющий их. Отрицать это - значит отрицать узы братства и сестринства, общность - будь она высвобождена, мир стал бы местом менее жестоким, менее порочным. Но у кого есть лишнее время? Беги туда, ныряй сюда, избегай чужих глаз, не позволяй себе узнать ни одного из мелькающих мимо лиц. Танец трепета на редкость утомителен.
