Мне стало слегка неуютно. И как-то даже неудобно. Как-то так выходило, что мне редко здесь в девяностых приходилось сталкиваться с безысходностью и тоской. Эта часть страшной эпохи перемен проходила как-то мимо. Где-то она была, но замечал я ее только как-то краем глаза. Так получалось, что вокруг меня царил веселый хаос, атмосфера творчества и эйфории от внезапной свободы. Не было проблем с деньгами, со страхом перед завтрашним днем, а безумно мчащиеся вверх цены… Ну, я это отмечал, конечно, только они не угрожали никому из моего окружения голодной смертью. Пустые прилавки, которые я увидел, когда только-только здесь оказался, заполнились всеми разновидностями продуктов. До изобилия двадцать первого века было еще далеко, но не было больше ощущения, что в стране голод. По крайней мере, если смотреть на полки магазинов и стремительно захватывающих пространство ларьков и лотков. Но в доме Гриши и Елены Сергеевны мне стало… неудобно. Ну да, в общем-то, я даже понимаю, почему она расстроилась, увидев пирожные. Даже мысленный подзатыльник себе выписал. Эклеры мы принесли к чаю, ага. А надо было набить сумку гречкой, мясом, овощами и прочими продуктами.
Тут я выписал себе второй подзатыльник. Ну да, в среде околороковой тусовки было в порядке вещей притаскивать в гости на пьянки порой совершенно неподходящие вещи. У того же Боржича даже правило негласное было — идешь к нему бухать, прихвати еще пару банок тушенки, кило гречки, кило сахара. А если ты обнесешь своих родичей на какие-нибудь соленья из погреба — то вообще шоколадно! Но Елена Сергеевна была явно из другого теста. И ее подобная подачка точно оскорбила бы до глубины души. Так что лучше уж эклеры.
— Гриша, у меня предложение, — сказал я. — Контракт. На полгода. Сэнсей, тебя это тоже касается. Я займусь твоим новым альбомом. Беру на себя студию и все прочие заморочки, включая транспорт. Зарплату в процессе и процент продаж обсудим в рабочем порядке. Идет?
— А Василий? — прищурился Сэнсей.
— Так в его епархию я и не лезу, — я пожал плечами. — Только этот альбом. Десять песен. Идет?
— Володенька, я не поняла… — Елена Сергеевна нахмурилась. — Вы Гришеньке постоянную работу предлагаете?
— Вроде того, — кивнул я.
— Гришенька… — Елена Сергеевна посмотрела на Гришу.
Я достал из кармана кошелек и выложил на стол несколько купюр.
— Нам не нужны подачки! — глаза Елены Сергеевны резко похолодели.
— Подачки? — хмыкнул я. — О чем вы вообще говорите? Вас же не смущает, что я каждый раз плачу Грише за уроки? Эти деньги — точно такая же его времени. С надбавкой на стресс. Это даже не аванс пока что, мы ведь еще не договорились и ничего не подписали.
— Ох… — Елена Сергеевна вздохнула. — Надо со стола убрать…
Маленькая женщина вскочила, схватила пустую тарелку и чашку и быстро скрылась в кухонном закутке.
— Гриша? — я вопросительно приподнял бровь.
— Володя, ну какого ответа ты от меня ждешь? — сказал он. — Я сейчас пошевелиться боюсь, потому что мне кажется, что все это сон. Ну как такое вообще может быть, чтобы Семен Вазохин сидел у меня дома, и мы тут вместе гоняли чаи?
— Положительного ответа, конечно, — усмехнулся Сэнсей.
Шемяка переминался с ноги на ногу, стараясь прикрыть зонтом и себя, и меня, и Еву. Ева присоединилась к нам в последний момент. Мы уже собирались выходить, а она вернулась из универа, взвинченная вся, экзамен был каким-то на редкость нервным, и когда я сказал, что мы погнали на вокзал, встречать ранних пташек, приехавших на фестиваль, она тут же заявила, что едет с нами. Чтобы отвлечься. Ясен пень, я не возражал. И вот теперь мы стояли на перроне и ждали опаздывающий уже на двадцать минут поезд. Можно было от дождя в здании вокзала спрятаться, но нам всем троим синхронно вдруг не захотелось. Первый по-настоящему летний дождь, вечерний почти пустой перрон, романтика!
Кроме нас поезда ждали только бабушки с объемными сумками, предусмотрительно прикрывшиеся кусками полиэтилена. Не пассажиры, явно. Пирожками торговать пришли. Поезд-то проходящий.
Эх, даже какой-то ностальгией укололо. К двадцать первому веку такую вот стихийную торговлю прижали почти повсеместно. И мозгом я понимаю, что это скорее хорошо. Кто знает, в каких условиях и из каких продуктов бабульки эти свои пирожки жарят? Но как же это вкусно было, черт возьми, купить на перроне теплый еще пирожок с картохой и торопливо схомячить его, запивая чаем из стакана в подстаканнике! Я даже чуть было не поддался порыву и не двинул к бабулькам, купить себе пирожок. Но тут ожил громкоговоритель и сообщил, что поезд прибывает на первый путь.
— Какой вагон нам нужен? — спросила Ева, когда состав, лязгнув, оставновился.
— Думаю, вон тот, — сказал я, ткнув пальцем в сторону вывалившегося на перрон патлатого парня с брезентовым рюкзаком за спиной.
Следом за ним из вагона выпала в прямом смысле длинноволосая девица и вылез еще один патлатый же товарищ, нежно обнимая здоровенную бас-балалайку.
— Ох ты, какие они расписные… — хмыкнул Шемяка, сворачивая зонт. — Сколько их должно приехать?
