А-бомба. От Сталина до Путина полностью

Впрочем, добавим еще одно: у Евгения Гордеевича Дрожко должность уникальная. Пожалуй, даже единственная не только в атомной промышленности, но и в России. Он – заместитель директора комбината «Маяк». Это чрезвычайно высокий ранг в иерархии отечественной промышленности. Но еще более удивительное: его главная обязанность – отвечать на комбинате за экологическую безопасность! Не за производство, не за кадровую политику, не за «общие» вопросы или секретность, а только за сохранение природной среды, за экологию. Такого, поверьте, на других предприятиях, даже близких по масштабу «Маяку», вы не встретите, Уже сам по себе этот факт говорит о многом…

– Евгений Гордеевич, вы известный в стране ученый и одновременно заместитель директора. Будем говорить с вами как с ученым или как с администратором?

– К счастью, то и другое в моей должности сливается воедино.

– В таком случае постараемся понять, что же происходит… Есть такое неприятное понятие – «ядерная помойка Урала». Отбросим эмоции, обратимся только к фактам. Что имеется в виду, когда так говорят о комбинате?

– Мы первое предприятие атомной промышленности, и поэтому нам достались все «болячки» прошлого. Прежде всего, это сброс радиоактивных отходов в гидросистему Урала через реку Теча. Здесь работали очень мощные реакторы, и часть отходов сбрасывалась в водоемы. Второе – озеро Карачай, куда сбрасывались отходы радиохимических производств. И, наконец, третье – авария 57-го года и последующий ветровой перенос активности… Мы в основном занимаемся сегодня подземными водами и гидросферой. Что касается ветровых переносов, то тут опасность меньшая, так как площадка комбината была выбрана очень хорошо, и роза ветров не направлена ни на один крупный населенный пункт. А вот по гидросфере и подземным водам ситуация, к сожалению, очень сложная, так как наши реки и озера связаны практически со всей системой водоснабжения Южного Урала и в конце концов «дотягиваются» до Северного Ледовитого океана.

– Правда ли был документ, подписанный именитыми учеными, о безопасности сброса отходов в реку Теча? Мне рассказывали, что такая комиссия была создана по указанию Берии, и он демонстрировал сей документ?

– Я слышал об этом, но сомневаюсь, что такое было… Никаких заключений крупных ученых я не видел, а вот некоторые документы тех лет мне попадались. Ясно, что оценки и прогнозы специалистов были весьма осторожные, многое неясно, а потому никто никаких гарантий не давал. На первом этапе большинство все-таки думало, что радиоактивность «размешается», разнесется на большие расстояния, разбавится в океане. Так бы и случилось, если бы не было разделения между жидкой и твердой фазами… Механика проста: сброшены радионуклиды, часть из них ушла с водой и «разбавилась», а вот другие осели неподалеку. И они начинают «работать» – накапливаться, активно влиять на природную среду. Чтобы как-то с ними бороться, пришлось создать систему водоемов. И практически вся активность – порядка 90 процентов по стронцию и цезию – сосредоточена в каскаде водоемов.

– Сколько их у вас?

– Всего у нас восемь промышленных водоемов. Основная «болевая точка» – это третий, четвертый и десятый… Два водоема с отходами средней активности, и известный из них – Карачай… Но, конечно, у всех на устах каскад водоемов по реке Теча: они настолько велики, что практически сток по реке прекращен.

– Обычно сравнивают с Чернобылем, мол, столько-то «Чернобылей» находится в тех водоемах, что окружают Озерск…

– Это неверно. В какой-то степени можно сравнивать катастрофу 1957 года и Чернобыльскую, но и то чисто условно… На первом этапе основная составляющая была связана с внешним облучением, а затем начались чисто биологические особенности, в частности изменения в пищевых цепочках. В Чернобыле же ситуация иная, более сложная, так как был весь спектр излучений. Так что подобные сравнения некорректны, особенно в среде специалистов.

– В чем все же главные отличия?

– Чернобыль – это внешнее облучение, цезиевые пятна, есть и стронций, но его сравнительно немного. У нас же в основном стронций, и проблемы гораздо лучше изучены, чем в чернобыльском варианте. У нас уже в 61-м году 80 процентов пораженных земель были предоставлены для пользования, то есть с соблюдением определенных агротехнических приемов эти земли использовались для сельского хозяйства.