«Доложенные мной работы по получению плутония в уран-графитовом котле, по получению урана-235 диффузионным и электромагнитным методами, по конструкции атомной бомбы представляют основные направления работ 1947 года, направления, при помощи которых мы рассчитываем раньше всего достичь конечной цели – изготовления атомной бомбы».
Казалось бы, успехи ученых должны радовать руководителей Атомного проекта СССР, и в первую очередь Берию и Сталина. Известно, что они вдвоем обсуждали представленный Курчатовым доклад. Реакция была неожиданной: была подготовлено и вскоре принято постановление Совета министров СССР о повышении секретности работ и об ужесточении режима. Особенно в КБ-11…
Дело дошло до того, что главные конструкторы и ведущие ученые КБ-11 не могли общаться друг с другом. Причем в тех случаях, когда они вместе разрабатывали тот или иной узел «изделия». Даже в своем кабинете главный конструктор Харитон был лишен возможности проводить совещания со специалистами: мол, информация может попасть к врагу.
Нелепость происходящего была очевидна. Однако потребовалось специальное обращение И. Курчатова, А. Александрова, Ю. Харитона и П. Зернова к высшему руководству, чтобы совещания специалистов были разрешены. Добро было получено, но… «под персональную ответственность тт. Зернова и Харитона».
Когда мне довелось побывать в рабочем кабинете Юлия Борисовича Харитона, он с улыбкой заметил:
– Пожалуй, вы один из немногих «посторонних», то есть тех, кто не работает в Арзамасе-16, кто попал в эту «совершенно секретную комнату». В ней даже в те времена можно было говорить все!
– А сейчас?
– Сейчас тоже можно, – академик вновь улыбнулся, – но не при посторонних…
Кстати, Юлий Борисович Харитон смеялся редко, хотя и обладал превосходным чувством юмора…
– Обязать – нельзя, – Берия среагировал моментально, – а вот попросить товарища маршала постараюсь…
Речь шла о капитане Забабахине.
Именно о его направлении в КБ-11 ходатайствовали перед всемогущем Берией ведущие ученые Атомного проекта – И. В. Курчатов, Н. Н. Семенов, Ю. Б. Харитон, а также директор КБ-11 П. М. Зернов.
Евгений Иванович Забабахин преподавал в Военно-воздушной академии имени Жуковского, а в Институте химической физики работал по совместительству.
Привлек его к расчетам взрывных реакций сам Зельдович. Однажды он познакомился с некоторыми работами капитана и сразу же заявил, что именно этот человек ему нужен в КБ-11.
– Я нахожу талантливых людей издалека, – заявил Яков Борисович, – хорошая гончая чует зверя за километр, а я – на несколько лет вперед…
Зельдович редко ошибался, а потому его просьбы выполнялись всегда.
Однако на этот раз воспротивился маршал Вершинин, который считал, что для авиации капитан Забабахин гораздо важнее, чем «для науки». И когда к нему обратился один из руководителей КБ-11 с просьбой «командировать всего на один год т. Забабахина в Институт химической физики», категорически сказал: «нет, он нужен нам!»
Естественно, после разговора с Берией маршал авиации согласился перевести капитана в Институт химической физики. Оттуда он сразу же уехал в КБ-11.
Как и предвидел академик Зельдович, капитан Евгений Иванович Забабахин стал академиком и генералом, Героем Социалистического Труда, лауреатом Ленинской и трех Сталинских премий. Четверть века он был научным руководителем Уральского ядерного центра.
Этот вопрос интересовал американцев не из праздного любопытства. В этом признавались все политические деятели в США после войны. Речь шла о будущем устройстве мира, и, естественно, американцы намеревались играть в нем главенствующую роль.
Впрочем, не только намеревались…
«Ответ на зловещий вопрос – когда Россия будет иметь атомную бомбу? – стал решающим для американских планов на будущее. Не зная его, стало почти невозможно думать о мире, о нашей национальной обороне и о безопасном будущем для нас самих и наших детей».
Это признание принадлежит Джону Хогертону и Эллсуорту Рэймонду – авторам сенсационной статьи в журнале «Лук».
Хогертон, физик-атомщик, работал главным инженером заводов в Окридже и Хэнфорде – двух предприятий, где производились плутоний и уран-235.
