На опушке леса все те, кто следил за полётом фонаря, тут же увидели высокую человеческую фигуру. В слабом зареве заката на фоне тёмных деревьев её выделяла светлая маска. Чёрные кресты и широкая тёмно-красная улыбка с кровавыми подтёками. Выйдя из-за деревьев, фигура, стоящая по пояс в высокой траве, на секунду замерла, словно в нерешительности. Но тут же бросилась к зданию, размахивая руками и вопя какие-то нечленораздельные фразы.
— Это он! Он! Стреляйте! Стреляйте!!!
В ответ на испуганные крики толпы караульные шмели, располагавшиеся на постах по периметру крыши, подняли своё оружие к плечам. Немногочисленные реликты Зимней Войны. Гражданское и служебное огнестрельное оружие, которое чудом умудрилось сохранить свою функциональность, пройдя через руки десятков бывших хозяев, понятия не имевших об уходе за своими трофеями. Чаще всего это были помповые дробовики, охотничьи винтовки с продольно-скользящими затворами и почти неубиваемые полицейские «укороты». Даже если у шмелей или прочих банд ещё были патроны к каким-то другим видам вооружения, опасность того, что они заклинят в самый ответственный момент или вообще разорвутся прямо в руках, была слишком высокой. И мало кто решался использовать их без особой нужды.
Однако выстрелов пока не было. Либо постовые не верили в эффективность огня против Митинского призрака. Либо ждали приказов своего лидера. И панических призывов к убийству от пьяной толпы им было мало.
— Уби-и-и-ить!!! — Гнусавый приказ откуда-то сзади не заставил себя долго ждать. И загрохотали первые выстрелы.
Меткость непристрелянных изношенных стволов в руках неопытных стрелков оставляла желать лучшего. Но плотность огня была достаточно высокой, чтобы человек в маске сначала резко затормозил, а потом начал дёргаться от множественных попаданий. Поразить статичную цель было уже легче.
Я наблюдал за ним из тьмы леса. Обряженный в одну из моих масок долговязый Дрон поверил, что я, как обычно, отпускаю его обратно к своим — в качестве изуродованного предупреждения. Он не видел взлёта фонаря за спиной и, очевидно, не рассчитывал на такую жаркую встречу.
Первая удачная пуля пробила навылет левую сторону живота, вытолкнув наружу не только фонтанчик крови, но и желтоватое содержимое желудка. Часть облака дроби оцарапала согнувшемуся пацану лицо и шею, сорвав половину маски и превратив ухо в кровавые лохмотья. И ещё одна пуля попала в центр массы, опрокинув длинного шмеля спиной в траву. После чего он скрылся из вида стрелков, но те ещё продолжали некоторое время тратить патроны в то место, где он только что стоял.
— Сто-о-о-п!!! Не стреля-а-а-ать!!!
Грохот стих. Толпа зрителей еле слышно бормотала и перешёптывалась, словно боясь поверить, в то, что здесь и сейчас они все стали свидетелями смерти Пугала Северо-запада. Что страх, который всегда преследовал их в те моменты, когда приходилось выходить в город, за пределы своих цитаделей, внезапно перестал существовать. Среди тихого бормотания послышались щелчки и хруст перезарядки.
— Смотри! Там! Вон! Что... Как... Кто... — По толпе вновь пронеслась нестройная волна криков, переходящих в отдельные озадаченные возгласы. Чуть восточнее я поджёг ещё одну свечу и запустил следующий фонарь. Точно такой же как тот, что продолжал набирать высоту, ухмыляясь моей жуткой улыбкой всей округе. Большинство из вас свято верит в свою нелепую мистику. Я дам вам возможность поверить и в мою.
— Вон он! Там! Опять!!!
На сей раз из-за деревьев вышел уже я сам и приветливо помахал толпе рукой. И как только стрелки, не дожидаясь приказов, вновь подняли своё оружие, зашёл обратно за толстый дубовый ствол.
На сей раз грохот выстрелов прекратился чуть раньше. Судя по треску веток, ломающихся рядом со мной, и по стуку пуль, приземляющихся в окружающие стволы, я мог и не прятаться. Пока стрельба не затихла, в дуб не попал ни один снаряд или дробинка.
— ...Не стрелять!!! — Гневные приказы командира снова затихли. И зрители тоже хранили молчание. Должно быть, Шершень сейчас лихорадочно соображает, что ему делать дальше. Ждать продолжения спектакля под защитой стен или заставить своих миньонов принять в нём более активное участие, бросившись за мной в погоню. Ведь все они знали, что и та и другая стратегия обычно была одинаково опасна. Они прекрасно помнили, что от меня можно ожидать разных фокусов. И вне зависимости от того, прячешься ты, убегаешь или пытаешься сопротивляться — все они приводили либо к смерти, либо к вечной улыбке на изуродованном лице.
А теперь я впервые пришёл к ним сам. И кажется, сейчас они не особо верили в надёжность своей цитадели... А дальнейшее промедление и нерешительность со стороны командира может разом перечеркнуть весь его сакральный авторитет. Ведь это они здесь самые сильные. Нельзя позволять какому-то одинокому психу вселять ужас и смятение в сердца подданных. Последствия такого падения морали были бы катастрофичны — прежде всего для него самого. И, скорее всего, Шершень это знал. Или чувствовал инстинктивно. Иначе никогда не забрался бы на верхушку их иерархии.
