А.П.Чехов: Pro et contra полностью

казалось им, кто-то смотрит с высоты неба, из синевы, оттуда, где звезды, видит все, что происходит в Уклееве, сторожит. И как ни велико зло, все же ночь тиха и прекрасна, и все же в Божьем мире правда есть и будет, такая же тихая и прекрас­ная, и все на земле только и ждет, чтобы слиться с правдой, как лунный свет сливается с ночью.

Во власти этого не то настроения, не то убеждения в необхо­димости и глубокой реальности правды г-н Чехов все время держит читателя. В словах Костыля, в мечтах Липы и ее мате­ри, несмотря на пассивный характер их идеала правды, уже чув­ствуется его зреющая сила. «Кто трудится, кто терпит, тот и старше». «Старше» не только «почтеннее» (таково значение фра­зы в народной среде) — что указывало бы только на пробуждаю­щееся сознание личности среди народа. «Старше» больше, чем только «почтеннее». Эти испуганные, кроткие души с их идеа­лом правды, которая в Божьем мире «есть и будет» и с которою все на земле только ждет, чтобы слиться — и «они сила, и они старше кого-то». Здесь «старше», очевидно, жизненнее. Кого? Да разумеется, прежде всего, всей этой уклеевской неправды. И это им не просто примерещилось, а «быть может, примерещи­лось», т.е. в этом есть несомненно нечто авторское.

А что г-н Чехов давно сравнительно подходил к подобной по­становке вопроса, это показывает такой его рассказ, как «Му­жики». Среди моря невежества, варварства, нужды он сумел уловить в мужике что-то хорошее, светлое, что, как луч солнца, мгновенно прорезало глубокий мрак и тотчас же исчезло. При­помните, как во время крестного хода «и старик, и бабка, и Ки- рьяк — все протягивали руки к иконе, жадно глядели на нее и говорили, плача:

— Заступница, Матушка! Заступница!

Все как будто вдруг поняли, что между землей и небом не пусто, что не все еще захватили богатые и сильные, что есть защита от обид, от рабской неволи, от тяжкой, невыносимой нужды, от страшной водки».

IV

Вообще, ни за кем из современных русских писателей не следишь с таким глубоким интересом, как за г-ном Чеховым. Каждым новым его произведением нельзя достаточно налюбо­ваться. Художественная концепция, овладевшая за последнее время его творчеством, превосходна и глубока и сродни его та­ланту, спокойному, вдумчивому, созерцательному. Его расска­зы — это характеристики, картины, пластика. В них, как нам приходилось отмечать, нет действия, нет борьбы или слишком мало. Зато каждый штрих подогнан к целому, каждая черточ­ка тщательно вырисована, одна подробность нанизана на дру­гую. Вот почему, может быть, г-н Чехов не дает нам большого романа, с массой действующих лиц, со сложною интригой. Может быть, он инстинктивно чувствует, что подобная карти­на потеряет в глубине проникновения в жизнь. Ему именно мало думать, мало рассуждать, «надо еще иметь дар проникно­вения в жизнь», подобно герою рассказа «По делам службы»³¹. У него своя дорога, широкая и светлая.

А что г-н Чехов действительно идет по этой дороге, это до­казывают и другие его рассказы, как, например, — «О люб­ви», «Дама с собачкой» и самый последний — «Архиерей».

Первые два рассказа интересны в том отношении, что даже такую избитую тему, как любовь, г-н Чехов, верный своей но­вой точке зрения, сумел изобразить оригинально. Помещик Алехин и замужняя женщина Анна Алексеевна полюбили друг друга искренно и глубоко. Но они скрывают друг от дру­га свое чувство. Он думал: «К чему может повести наша лю­бовь, если у нас не хватит сил бороться с нею. Мне казалось невероятным, что эта моя тихая, грустная любовь вдруг обо­рвет счастливое течение жизни ее мужа, детей, всего этого дома, где меня так любили и где мне так верили. Честно ли это?. Что было бы с нею в случае моей болезни, смерти, или просто если бы мы разлюбили друг друга?».

«И она, по-видимому, рассуждала подобным же образом. Она думала о муже, о детях, о своей матери, которая так люби­ла ее мужа, как сына. Если бы она отдалась своему чувству, то пришлось бы лгать или говорить правду, а в ее положении то и другое было бы одинаково страшно и неудобно. И ее мучил вопрос: «Принесет ли мне счастье его любовь?».

Так они таились друг от друга, и это не удовлетворяло ни его, ни ее. Минутами его роль благородного существа станови­лась ему до слез тяжела. У ней тоже появилось «дурное на­строение», «сознание неудовлетворенной, испорченной жиз­ни». Наконец, они объяснились, и только тогда он понял, «как ненужно, мелко и обманчиво было все то, что нам мешало лю­бить. Я понял, что когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви нужно исходить от высшего, от более важного, чем счастье или несчастье, грех или добродетель в их ходячем смысле, или не нужно рассуждать вовсе».