А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Это и есть то самое место, художественное значение которо­го в рассказе на первый взгляд представляется неясным. По­жалуй, можно подумать, что оно лишнее, и что, опустив его, мы не причиним заметного ущерба общему впечатлению и ос­новному смыслу (так называемой «идее») произведения. Но, вникая глубже, мы убедимся, что эти поэтические строки име­ют огромное художественное значение в целом, образуя в нем как бы поворотный пункт: с этого пункта вся композиция по­ворачивает в другую сторону. Дело вот в чем. Главы первая и вторая, рассказывающие нам о времяпрепровождении у Тур- киных, о том, как эта добрая и радушная семья понравилась Старцеву, о том, как зародилась у Старцева любовь к «Коти­ку», написаны так, что читатель чувствует уже пошлость, пус­тоту, рутину и прозу этих людей, их жизни, даже самой любви Старцева; но все это как бы покрыто легким покровом по­эзии, — вам чувствуется ее слабое веяние, скрашивающее бе­зотрадную прозу этой жизни; вы следите за этим веянием и замечаете, что оно крепнет и растет и, наконец, в сцене на кладбище, в вышеприведенных строках, достигает своего апо­гея. Тут — конец «поэзии», и с главы третьей и до конца идет уже сплошная «проза», нескрашенная, неприкрытая, жесто­кая проза жизни, рисующая нам постепенное очерствение души молодого врача, превращающегося в толстого, грубого, жадного «Ионыча». Все вместе представляет собою стройную, гармоничную — я готов сказать: музыкальную — компози­цию, производящую сильное художественное впечатление не только тем, что она говорит, но и тем, как она говорит. Основ­ная идея, которую я старался разъяснить в этой статье, высту­пает ярко и сильно в сознании читателя, потому что он воспри­нимает ее не одним умом, но и чувством. Это чувство сложно и своеобразно. Это особое настроение души, вызываемое мастер­ским изображением бренной и робкой «поэзии», прозябающей в душе сухой и прозаической, и ее как бы лебединой песни — на кладбище, и рядом — воспроизведением всесильной, все­поглощающей, торжествующей «прозы» жизни.

Если нам удалось уяснить себе художественные приемы и точку зрения Чехова, как они выразились в рассказе «Ионыч», то нам уже нетрудно будет узнать их и в других про­изведениях этого писателя. Нужно только помнить, что в них не следует искать всестороннего изображения жизни, но что в них даны нам результаты «художественного опыта», в кото­ром руководящей точкой зрения служит мрачный, безотрад­ный взгляд на человека и на современную жизнь. Но этот взгляд так выражен, и весь «опыт» так поставлен и проведен, что внимательный и вдумчивый читатель чувствует присут­ствие идеала, его тихое, еще неясное веяние и вместе с худож­ником устремляет свой умственный взор в туманную даль гря­дущего, где уже чувствуется бледный рассвет новой жизни.

III. «В ОВРАГЕ» 1

Это — мастерская картина жизни той самобытной «буржуа­зии», которая возникает у нас не только в городах, но и в се­лах, образуя новое «темное царство». Разбогатевшие заводчи­ки и торговцы из мещан и крестьян уже составляют по селам и деревням род нового класса, который в отношении социально- психологическом, по-видимому, резко отличается от нашего старого купечества.

Это последнее — одно из наших старейших «сословий». Оно сформировалось в далекой старине — вместе с Московским го­сударством — и давно уже выработало определенную соци­альную физиономию; оно имеет свои традиции, даже свои ис­торические воспоминания. В пьесах Островского мы имеем классическое изображение духовного склада этого сословия в его исторически сложившейся самобытности. Некоторые рома­ны П. Д. Боборыкина («Китай-город», «Перевал») дают нам широкие и часто мастерски написанные картины новой жизни купечества, уже цивилизующегося и принимающего общерус­ские обычаи и формы.

Эти литературные справки помогут нам оживить в уме об­щее, типичное представление об этом старинном, исторически сложившемся классе, уже заметно выходящем на свет божий из «темного царства». А такое представление нам нужно для того, чтобы сопоставить с ним картину нового «темного цар­ства», идущего на смену старому.

Появление нового «темного царства», самобытно слагающе­гося из элементов мещанских и крестьянских, давно уже было намечено нашей художественной литературой. Сюда относятся глубокие наблюдения Глеба Успенского, типы кулаков в пове­стях и очерках Салова и других, некоторые эпизодические фи­гуры у Салтыкова и т. д., — и все это вместе взятое имело смысл предостережения, это было в своем роде наше «caveant consules» [37].

Новая повесть Чехова говорит нам, что опасения оправда­лись; с тем вместе она дает нам понять, что возникновение этой темной кулаческо-барышнической «необуржуазии» (если можно так выразиться) есть процесс вполне самобытный, орга­нический, неизбежный. Повесть вносит важный вклад в изу­чение психологии этой среды.