А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Мы думали, что «вопрос» об оскудении мужика, о кулаках- мироедах, о разложении крестьянского быта уже исчерпан в искусстве после Салтыкова, Гл. Успенского, Златовратского, Салова и др. Мы забывали, что жизнь никогда искусством не исчерпывается, и что в этом — сила искусства. «Мужики» и «В овраге» Чехова заставили нас вспомнить эту истину. Изби­тая, казалось, тема о деревне и городе получила здесь новую постановку и новое освещение. Нам, впрочем, трудно было сразу уловить и уяснить себе это новое в произведениях Чехо­ва из народной жизни, разгадать ребус, составленный из пре­восходно очерченных типов и потрясающих картин, освещен­ных тихой грустью лирических мест. Но вскоре дело разъяснилось: мы привыкли к тому, чтобы народ и все народ­ное изображалось либо с гуманно-барской точки зрения, либо с точки зрения народнической, и не подозревали возможности и законности третьей, — той самой, какую выдвинул бы самый народ, если б он мог возвыситься до необходимой для этого уровня сознательности. Это — точка зрения демократическая. Народу, конечно, чуждо не только гуманно-барское, но и народническое воззрение, образующее, в сущности, разновид­ность первого. Мужик, психологически и социально, не народ­ник, а демократ. Дифференциация народной массы, разложе­ние старого, патриархального быта, отлив в города и тяготение к городской культуре, образование класса фабричных рабо­чих — все это, в конце концов, процесс демократизации куль­туры, ведущий к устранению самих понятий «барина» и «не­барина». Процесс ведет к будущей демократии через ряд нисходящих «буржуазий», и это путь — трудный, тяжелый, сопряженный со всяким злом, всяческой неправдой и порчею нравов, как и все великие исторические пути, — но его невзго­ды и темные стороны уже теперь отчасти искупаются тем, что в этом процессе вырабатывается в безличной, стадной массе индивидуальность, человеческая личность, этот незаменимый рычаг или орудие прогресса. Имеющий уши, чтобы слышать, мог услышать это в произведениях Чехова, отражавших и уси­ливавших, наподобие резонатора, неясный шум и глухой голос самой действительности.

Когда мы почувствовали у Чехова эту демократическую по­становку вопроса, исторически-рациональную, мы поняли, ка­кую огромную — общественную — силу имеем мы и в лице этого большого художника, — и невольно вспомнилось нам одно меткое слово Герцена. «На царский приказ образовать­ся, — сказал он, — русский народ через 100 лет ответил — гро­мадным явлением Пушкина» [39]. И мы подумали, что это изре­чение нужно было изменить так: на реформу Петра Великого русская нация, в лице первенствующего класса, ответила грандиозным явлением Пушкина, — и добавить: на великую реформу Александра II русский освобожденный народ ответил трогательным явлением Чехова, истинного сына народного, потомка крепостных предков, поэта грядущей демократии, певца — по существу демократической — тоски по идеалу все­общего счастья, мечты о жизни светлой, прекрасной, справед­ливой и человечной.

И пришлось нам изумиться и окончательно бросить старый предрассудок, будто дар мечты, тоска по идеалу, все цветы и плоды душевного развития составляют прерогативу высших классов, наследие старой утонченной культуры, гуманного воспитания целого ряда поколений. До Чехова, кажется, у нас был только один действительно яркий факт, противоречивший этому предрассудку: Шевченко. Чехов (употребим выражение Гоголя о Пушкине) — «явление чрезвычайное» ¹⁴: из глубины темной народной массы, из среды недавних крепостных и ла­вочников возникает художник, одаренный всеми прерогатива­ми аристократа мысли, с душою многогранною, глубокою и нежною, певец возвышенной мечты, поэт лучших человечес­ких упований. «Велика матушка-Россея!» [40] Велики духовные задатки русского народа, для проявления которых требуется «только» свобода, просвещение и развитие.

3

Лебединая песнь поэта подвела итог 60-летнему периоду русской художественной литературы. Перед нами опять — вопрос оскудения барина, пережитки давно отмененного кре­постного права (Фирс), делец из мужиков (Лопахин), покупаю­щий вишневый сад, имение своих бывших господ, — вообще «ход вещей» у нас и симптомы времени («вечный студент», барышня, стремящаяся к «новой жизни», проповедь труда и дела, отрицание фразы), и тут же — все та же лирика мечты, все та же поэзия надежд и стремлений.

Присмотримся ближе к выведенным лицам, прислушаемся внимательнее к их речам, — и мы убедимся, что и на этот раз Чехов сказал нечто новое и оригинальное.