А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Эта «эстетика», «поэзия», фамильная традиция, связанная с «вишневым садом», изображены в пьесе так мастерски, что мы невольно готовы сами стать на точку зрения Раневской и Гаева, пожалеть о вишневом саде, осудить «мужика» Лопахи- на, который так «по-мужицки» или «по-хамски» (Гаев называ­ет его «хамом») не способен понять таких чувств владельцев этого добра. Но нетрудно видеть, что Лопахин — совершенно прав, а вишневый сад — затея ненужная и нелепая, которой давно пора уступить место чему-нибудь более производитель­ному. Нетрудно понять также, что — за вычетом детских вос­поминаний, семейных традиций, связанных с вишневым са­дом (дело чисто личное) — этот сад никаких других веских оправданий не имеет, и что его «красота» и «эстетика» — от­носительны и отживают свой век вместе с старым барством. Я не сомневаюсь, что сам Андрей Иванович Штольц, человек умственно и эстетически развитой, не нашел бы в предложе­нии Лопахина ничего ужасного и, может быть, поступил бы по его совету, если бы не придумал чего-нибудь другого. «Красо­та» и «поэзия» вещей уходят вместе с классом, для которого эти вещи были ценны, и совершенно прав был покойный Гюйо, утверждая, что безобразные с точки зрения старой эсте­тики фабрики, машины, локомотивы нашего времени заклю­чают в себе новую и великую «красоту» и «поэзию».

Художественный итог, подведенный Чеховым, показывает совершенную ненужность и ничтожность эстетического сенти­ментализма Раневских и Гаевых, отживающих свой век вмес­те с остатками общественного романтизма, представителями которого — по-своему, по-барски — бессознательно являются те же Гаевы и Раневские — с их фамильными традициями, душевным оскудением, непониманием совершающихся пере­мен в общественных отношениях и всего, что несут с собою, с одной стороны, Лопахины, с другой — Трофимовы.

Раневская и Гаев — выражаясь любимым словцом Фирса — «недотепы». От некогда накопленных в их классе запасов ду­шевных сил у них остались только безразличные черты, опре­деляемые отрицательно: они — добры, в смысле не злы, не глупы, не невежественны, не бесчувственны, не грубы душой и т. д., — жалкое оскудевшее наследие когда-то больших бо­гатств ума, чувства, духовной культуры, дарований. Этим низведением положительных качеств предшественников к со­ответственным «отрицательным» эпигонов превосходно пока­зана «эволюция типа» и подведен последний итог той харак­терной черте или стороне его, которая давно уже определена термином «лишние люди». Гаев и Раневская — последние н уже окончательно «лишние люди». К ним по преимуществу должно быть отнесено умное слово Лопахина: «А сколько, брат, в России людей, которые существуют неизвестно для чего.»

4

Если Раневская, Гаев и Фирс — пережитки в жизни и «ху­дожественные итоги» в искусстве, то Лопахин — новое наблю­дение в искусстве и новое явление в жизни.

С легкой руки Салтыкова и Глеба Успенского у нас вошло в моду изображать и представлять себе разбогатевшего мужика, покупающего дворянское имение, непременно в виде кулака, мироеда, грубого животного, какого-то нравственного урода. Что такой тип был и есть, — этого отрицать нельзя, — и Сал­тыков, Успенский и другие, рисовавшие его, были правы в своем негодовании и отвращении к нему. Но. в конце концов, из этого негодования и отвращения образовался ходячий, шаб­лонный «тип», столь же неверный и, если позволено так выра­зиться, «несправедливый» в своей огульности, как и другие подобные — бытовые — обобщения.

Лопахина называют хищником. Трофимов говорит ему: «Вот как в смысле обмена веществ нужен хищный зверь, кото­рый съедает все, что попадается ему на пути, так и ты нужен». По его собственному свидетельству, Гаев называет его хамом и кулаком. «Но мне это решительно все равно», — замечает он. «Пускай говорит». По-видимому, сам Лопахин вовсе не при­знает себя кулаком и хищником, да ниоткуда и не видно, что­бы он разбогател именно путем кулачества, на манер Разувае- вых и Колупаевых. Хозяйство ведет он вовсе не хищнически, как можно судить по разным указаниям и намекам. Он пред­приимчив, оборотлив, умен, он отличный хозяин, умелый де­лец, не подводимый под шаблон традиционного типа кулака- хищника.

Притом он отнюдь не «грубое животное». Он далеко не ли­шен положительных качеств души, добрых чувств, призна­тельности и привязанности к Раневской и ее семье, готовности прийти на помощь ближнему, как, например, студенту Трофи­мову, которому он предлагает материальную помощь. Ему не чужды и эстетические чувства: «Я весной посеял маку тысячу десятин и теперь заработал 40 000 чистого, а когда мой мак цвел, что это была за картина!» Вот только «красоты» вишне­вого сада не понимает он: наслаждаться его красотою мешает ему назойливое сознание и досадное чувство его полной не­нужности и убыточности. Здесь сталкиваются две «эстети­ки»— барская и не барская, «буржуазная», — и эта после­дняя, очевидно, ближе к «трудовой» эстетике будущего.