А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Призыв этот, вложенный Чеховым в уста вечному студенту, проливает свет на истинное отношение его и к русской ин­теллигенции, которой он так мало льстил в своем художе­ственном творчестве: Лаевский, Ионыч, Иванов, бывший рево­люционер, профессор (в «Дяде Ване»), писатель (в «Чайке»), студент (в «Вишневом саде»), земский деятель (в «Трех сест­рах») и др. его типы отражают его скептическое отношение к качеству русской интеллигенции, к ее исторической и дело­вой годности. Духовная независимость Чехова позволяла ему глядеть поверх перегородок разных «направлений» и во всех них презирать одну и ту же — и притом малопривлекатель­ную — сущность, что он и выражал — без лести и лукавства — в своем творчестве. Недавно было опубликовано его письмо об этом к И. И. Орлову, которое представляет собой ценный доку­мент нашего общественного самосознания: «Не "гувернер" (т. е. не правительство только), а вся интеллигенция виновата, вся, сударь мой. Пока это еще студенты и курсистки — это че­стный и хороший народ, это надежда наша, это будущее Рос­сии, но стоит только студентам и курсисткам выйти самостоя­тельно на дорогу, стать взрослыми, как и надежда наша и будущее России обращается в дым, и остаются на фильтре одни доктора, дачевладельцы, несытые чиновники, ворующие инженеры. Вспомните, что Катков, Победоносцев, Вышнеград- ский — это питомцы университетов, это наши профессора; от­нюдь не бурбоны, а профессора, светила. Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невос­питанную, ленивую, не верю, даже когда она страдает и жалу­ется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр. Я верю в от­дельных людей, я вижу спасение в отдельных личностях, разбросанных по всей России там и сям, интеллигенты они или мужики — в них сила, хотя их и мало» ²⁰.

Трудно себе представить более неблагоприятный диагноз ду­ховного состояния интеллигенции, особенно если вспомнить, что он поставлен был еще накануне великого исторического экзамена для России, в 1899 году. Очевидно, этой оценкой и определилось завещание Чехова к русской интеллигенции: только необычайным, непрерывным трудом и, прежде всего, работой над собой, над своим собственным самовоспитанием может подняться наша интеллигенция до высоты своих исто­рических задач. Но без новых людей, без новой личности не обновится, не оздоровится Россия.

М<илостивые> г<осудари>! Антон Павлович ушел от нас в тяжелую, чреватую грядущими событиями годину. Давно уже русское небо обложено грозовыми тучами, прорезаемыми мол­ниями и оглашаемыми громом накопившегося электричества. Давно уже слышатся глухие подземные удары. Восточную сто­рону неба охватило багровое зарево все разгорающегося пожа­ра. По слову Гегеля, всемирная история есть всемирный суд, и наступили дни суда над нашей родиной. Будем верить, что эти дни исторического покаяния приведут к национальному воз­рождению, что мы переживаем болезнь народного роста, а не слабости и упадка, муки родов, а не предсмертные судороги. В предсмертном бреду А<нтону> П<авлови>чу грезился япон­ский матрос, поднявший топор над вишневым садом²¹, над тем садом, с каждой ветки которого глядят на нас наши историче­ские грехи и вековые неправды, и все громче раздаются губи­тельные удары этого топора, впиваясь в наше тоскующее серд­це. И как будто уже начинает осуществляться предчувствие Чехова, по обычаю вложенное им в уста третьему лицу, барону Тузенбаху: «Пришло время, надвигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря, которая идет, уже близка и скоро сдует с нашего общества лень, равнодушие, предубежде­ние к труду, гнилую скуку». Как будто «мы идем, мы идем, мы идем», еще недавно звучавшее только упреком больной и встревоженной совести одинокого интеллигента, звучит теперь уже по-иному, возвещая грядущую историческую силу, под тяжелой поступью которой содрогается почва. В это полное грозных знамений время каждый должен возжечь свой све­тильник, готовый встретить жениха²². Всякий день теперь принадлежит истории, и мы должны помнить о той неимовер­ной исторической ответственности, которая ложится на нас за каждый неверный или нерешительный шаг, за каждую ошиб­ку перед родиной и нашим потомством. В день исторического суда срываются маски, обнажается добро и зло во всей своей противоположности, уже нельзя отговориться недоразумения­ми, и нужна только смелая решимость да неослабная энергия в борьбе за гражданственность и историческое будущее нашего народа. И уходя от нас, в качестве окончательного итога жиз­ни Чехов оставил нам завет художника, мыслителя и гражда­нина, завет, в котором выразилось все существо его не сгибаю­щегося пред неправдой и высоко парящего над обыденщиной идеализма, непримиримость с ложью и злом в себе и вокруг себя.

Лев ШЕСТОВ

Творчество из ничего

(А. П. Чехов)

Resigne-toi, mon coeur, dors ton sommeil de brute[43].

Ch. Baudelaire¹

I