А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Чехов как реалист-новатор

(Опыт научно-психологической критики)

„.Il y a des choses, qu'on ne prouve, qu'en obligeant tout le monde а faire reflexion sur soi-meme et а trouver la verite dont on parle.

Pascal. Discours sur les passions de l'amour[67]

лей. Подчеркивая общественный момент, говорят: «изобрази­тель русского общества скорбной памяти 80-х годов», «певец сумерек, безвременья». При этом не определяется достаточно ясно отношение Чехова к изображаемой им общественности; слово «певец» только затрудняет дело, подразумевая скорее положительное отношение к воспеваемому. Чехов, говорят, относится отрицательно? — но не сатирически, а мягко-ирони­чески? — к изображаемой общественности. Но почему же все- таки нет в его произведениях общественной жизни самой по себе? Нет сколько-нибудь расчлененной и ясной картины как ее недостатков, так и здоровых, растущих ее частей, а есть по­чти исключительно только неосновательное, очевидно при­страстное осуждение жизни главными действующими лицами его рассказов? В их словах дана преувеличенная сатира — как же это согласовать с утверждением, что общее отношение Че­хова к русской общественности мягко-ироническое? Принять ли, что так Чехов относится только к своим героям, а они сто­ят выше других? Но ведь с общественной точки зрения его ге­рои обыкновенно — ниже скромных земских тружеников, ко­торые существовали все-таки в унылые 80-е годы, сберегая и осуществляя в безвременьи неразрывную связь личности с об­щественным благом.

К этому еще присоединяется утверждение некоторых кри­тиков, что Чехов напрасно столько возится с ничтожными больными людьми? и что он их слишком положительно оцени­вает.

Может быть, возможно, несмотря на это, следующее толко­вание общественной задачи Чехова: изображая отрицатель­ность лучших людей общества, он косвенно ярко освещает от­рицательность самого общества. Но, во-первых, несомненно, что его герои не лучшие люди 80-х гг. (а земские труженики?). Во-вторых, если они лучшие — тогда необъяснимо их чрезмер­но и необоснованно отрицательное отношение ко всей русской общественности и их дешевая произвольная пассивность. Нельзя также предположить, что герои Чехова для него пред­ставляют косвенно общественную жизнь того времени, будучи наиболее (или типично для эпохи 80-х гг.) отрицательными в этом смысле: тогда необъяснимо неопределенное, скорее сочув­ственное, чем отрицательное, отношение к ним автора — и требует усиленного объяснения их крайне отрицательное отно­шение к окружающей общественности.

Если же герои Чехова ни то, ни другое, то почему же изобра­жение почти их одних, вне общественного контекста — презри­тельно отпихивающихся от современной жизни, обыкновенно ничего в ней не делая, а лишь преувеличенно порицая окружаю­щих — почему такое изображение, к тому же неопределенно-со­чувственное — может считаться естественным, или даже вообще возможным путем к сознательному, принципиальному воспроиз­ведению отрицательной общественности данной эпохи?

Если же принять, что Чехов без определенного отношения со­средоточивается на изображении зла излечимого, — зла русской общественности, — тогда с общественной точки зрения (а она ос­новная, если цель его именно изображение отрицательной обще­ственности) его талант был бы вреден: ибо то, что талантливо изображается без определенного угла зрения — неуловимо разра­стается и одевается новой мощью существования для беспомощ­но созерцающего.

В виде курьеза стоит упомянуть и о мнении людей, предъявляющих литературе комически-узкие праздничные требования отдыхающих мелких работников: «Зачем, — гово­рят они, — нам показывают в литературе пыльные углы на­шей квартиры.»

Но и независимо от сознательной критики критиков Чехо­ва — в каждом общем, ретроспективном восприятии его произ­ведений ощущается неуловимо, но несомненно недостаточ­ность всех теоретических толков о нем. Самодовлеюще звучит неуловленная глубина художественного произведения.

Может быть, в этой глубине, кроме недоказуемого, элемен­тарно прекрасного — меда искусства, который надо пить, зак­рывши глаза, — есть также и доказуемое: нежно-четкие слож­ные соты?

Выгодно выделяется среди безрезультатной критики Чехо­ва — понимание его пр. Овсянико-Куликовским, Н. К. Михай­ловским и г-ном Булгаковым. (Разбор ниже.) Но взгляд перво­го, мне кажется, чересчур формален, а взгляд г-на Булгакова обременен предвзятостью, как всякая материально принципи­альная критика произведений искусства.

В этой статье я постараюсь развить такое понимание Чехо­ва, которое, не отрицая основного в наличной критике, а лишь идя дальше самоочевидного, и слишком формальное наполняя определенным содержанием, — определит точно основной объект его произведений, их незаменимо-индивидуальное, вы­дающееся значение его как реалиста-новатора. Изобразителя интеллигенции 80-х гг. — заслонит изобразитель общечелове­ческой души. Но и первое не уничтожится: и самое ничтожное не исчезает перед лицом великого, а лишь уясняет его величину.