А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Если в роковом увядании нашей жизни воспоминание о мо­лодых и ранних днях само по себе волнует и томит, то проти­воположность между счастьем прошлого и скорбью настояще­го совсем уже разрывает сердце на части. И в ссылке, сырою, холодною ночью, на рыжем глинистом берегу ворчащей реки, неутешно рыдает молодой татарин, вспоминая свою родную Симбирскую губернию, свою Волгу, свою красивую, застенчи­вую жену, которая будет теперь «ходить по деревням с откры­тым лицом и просить милостыню» ¹¹. Или бессрочно-отпускной рядовой Гусев умирает в чуждых водах Тихого океана, и в бре­ду грезится ему родная деревня на севере («Боже мой, в такую духоту какое наслаждение думать о снеге и холоде!» ¹²), вспо­минаются ему дети-племянники, катающиеся на санях, девоч­ка Акулька, которая распахнула шубу и выставила ноги: «Глядите, мол, люди добрые, у меня не такие валенки, как у Ваньки, а новые».¹³

Сердце человека обречено на то, чтобы разрываться. Оно не только, по слову немецкого поэта, не имеет голоса в зловещем совете природы, но даже и вне стихии, в своих человеческих делах, бьется болью¹⁴. Ибо жизнь, как она и отразилась в книгах Чехова, представляет собою обильный выбор всякого несчастия и нелепости. Чехов показал ее в ее смешном, в ее печальном, в ее трагическом обликах. У него есть ужасы внешнего сцепления событий, капризные и страшные выход­ки судьбы; у него еще больше незаметного внутреннего драма­тизма, имеющего свой источник хотя бы в тяжелом характере человека, — например, в злобной скуке того мужа, который запретил своей жене танцевать и увез ее домой в разгаре весе­лого уездного бала¹⁵. Вообще, вовсе не должна разразиться ка­кая-нибудь особая катастрофа или тяжелая «воробьиная ночь» ¹⁶ жизни, вовсе не должна произойти исключительная невзгода, для того, чтобы сердце исполнилось тоски. Чехов за­нят больше статикой жизни и страдания, чем их бурной дина­микой. В самом отцветании человеческой души, в неуклонном иссякновении наших дней, таится уже для него горький род­ник страдания, и разве это не горе, что студент Петя Трофи­мов, недавно такой цветущий и юный, теперь носит очки, и смешон, и невзрачен, и все говорят ему: «Отчего вы так подур­нели? Отчего постарели?». ¹⁷

И страница за страницей, рассказ за рассказом тянется эта безотрадная панорама, и когда полное собрание сочинений Че­хова, в таком странном соседстве с «Нивой», впервые сотнями тысяч экземпляров проникло в самые отдаленные углы рус­ского общества и сотни тысяч раз повторилась участь рядового Гусева, под которого нехотя и лениво подставляет свою пасть акула, — тогда многие, вероятно, лишний раз почувствовали испуг и недоумение перед кошмаром обыденности. Вот, напри­мер, люди сидят и играют в лото, и вдруг раздается выстрел — это лопнуло что-нибудь в походной аптеке, или это разбилось человеческое сердце?..¹⁸

И есть даже на первый взгляд что-то непривлекательное в той меланхолической равномерности, в той привычке, с кото­рою Чехов один за другим выпускал свои темные снимки мира. Без конца — только смерть положила конец — он рисо­вал эти страшные образы, и его глаза, раскрытые на ужас, как будто сами не ужаснулись, только отуманились. Если видишь то, что видел Чехов, нельзя быть спокойным. Хочется криком отчаяния прорезать эту невозмутимую тишину, это бесстрас­тие, с которым художник тщательно и мастерски воспроизво­дит бесконечные перспективы страдания, всю человеческую муку. Если мир таков, то с ним нельзя примириться, и надо биться головой об этот «унылый, окаянный» серый забор с гвоздями, который окружает не только палату № 6¹⁹, но и всю земную действительность. «Человеческий талант», «тонкое, великолепное чутье к боли»²⁰, соприкосновение ужасу — все это обязывает; исполнил ли Чехов свое обязательство? Студент Васильев, когда увидал «живых женщин», которых продают, покупают, убивают, перенес мучительный припадок, — он ры­дал, терзался, он едва не сошел с ума: острой болью охватило его недоуменье перед равнодушной неправдой жизни, перед спокойствием этого снега, который своими белыми, молодыми пушинками так же весело падает в развратный переулок, как и во все остальные улицы мира. Но затем товарищи, которые советовали ему «объективно смотреть на вещи» ²¹, и «полный, белокурый» доктор, прописавший ему бромистый калий, успо­коили, вылечили его; полегчало Васильеву, и он «лениво по­плелся к университету» ²². Он будет теперь вообще лениво плес­тись по жизни, и больше с ним не случится припадка, больше он не будет в отчаянии. Он привыкнет, как это и рыдавшему в ссылке татарину жестоко предсказывал его привыкший това­рищ. Если Васильев — из лучших, он уже не станет сам хо­дить в ужасный переулок, который он проклинал, но все же будет свидетелем того, как ходят в него другие, и как «смолен­ские бухгалтеры» посылают в него все новые и новые партии женщин. И даже в общем тексте чеховского миросозерцания можно прочесть, что и сам Васильев, пожалуй, в позорный пе­реулок еще и еще пойдет. Он привыкнет.