А.П.Чехов: Pro et contra полностью

И мы прокляли бы, трижды прокляли бы «замену счастья», миролюбивую привычку²³, если бы это только она тушила в людях припадки сострадания, настороженную впечатлитель­ность к добру и злу. Но то, что сохраняет людей для мира, и то, что сохранило в Чехове спокойствие, необходимое для по­этического творчества, это в конечном основании — та могу­щественная сила жизни, любви и света, которая побеждает и рассеивает все тягостные фантомы ночи. Не бесследно, не да­ром каждый день восходит солнце. Только врожденная привя­занность к солнцу, источнику живого, только неисчерпаемый запас его, живущий в человеке, и может объяснить, почему Чехов, почему другие писатели скорби впитали ее в себя, но не изнемогли от нее. Любовь сильнее смерти. И она, любовь, про­свечивает сквозь ту объективную строгость, в какую облекает Чехов свои произведения. Он часто рассказывает неумолимо и холодно — вспомните, например, поразительный тон «Старого дома». Но этим художник только дает свой суровый ответ су­ровой действительности, которой он не хочет сдаваться. Он словно говорит ей: «Ты насылаешь горести и несчастья, ты смеешься и коварно сплетаешь для людей такие сети ужасов, от которых стынет кровь в жилах, но я не буду сетовать и со­дрогаться, и я поведаю об этом спокойно. Того, что происходит в глубине моего сердца, я не покажу тебе: это не твоя забота, не твое дело. Быть может, в меня и в моих ближних, как в Лаокоона, впиваются твои змеи, но я останусь спокоен, как это подобает художнику, подобает творцу. И если тени и тени ложатся на мое бледнеющее лицо, это не твоя забота, не твое дело. Я буду спокоен до последнего дыхания и без жалоб и слез расскажу о тебе другим. Ты меня не удивишь, и я муже­ственно приму твои отравленные дары, твои смертоносные удары: величие моего сознания и моей художественной мощи я противопоставлю твоей жестокости». Под слоем этого эпи­ческого спокойствия дышит, однако, глубокий, целомудренный лиризм, и даже он сказывается иногда в самой форме изложе­ния, в каком-нибудь сочувственном восклицании: «О, какая су­ровая, какая длинная зима!» ²⁴

Вообще, удивительное сочетание объективности и тонко-ин­тимного настроения составляет самую характерную и прекрас­ную черту литературной манеры Чехова — этих сжатых рас­сказов, где осторожными прикосновениями взята лишь эманация человеческого, где оно звучит лишь своею «музы­кой». К традиции нашего реализма примыкает Чехов, к плея­де наших великих писателей; но, чуткий и честный, не иска­жая реальности, он, однако, освещает ее больше изнутри, касается ее интимно, берет от жизненных фактов только их лирическую квинтэссенцию. Мир остается миром, подлинный вид его не изменяется — лишь накинута на него дымка впе­чатлений, и потому как будто улетучилась или, по крайней мере, утончилась его материальная суть, его грубая веществен­ность, и владеет нами почти одна духовная стихия, прозрач­ная и чистая, исполненная звуков эоловой арфы. Элегическое одухотворение действительности не навязчиво здесь, и цело­мудрен и деликатен лиризм писателя; но бесспорно, что состо­янию своего человеческого и авторского духа все же подчиняет Чехов и самые натуры своих героев, и их поступки, и все вооб­ще житейские положения. Он выбирает, он собою окрашивает, собою обусловливает картину быта, психологию людей, и не всегда последняя необходима у него, не всегда господствует закон достаточного основания. Однако не сетует читатель на произвол рассказчика — наоборот, он всецело проникается его настроением, приобщается своей субъективностью к его субъективности, так что уже совпадает с нею сама объектив­ность, и не судишь милого победителя, и Чехову не сопротив­ляешься.

Он вообще обладает неотразимой силой, этот, казалось бы, хрупкий и хрустальный лирик-реалист. Ему довольно мини­атюры, двух строчек, набросанных в записной книжке, для того чтобы уже открылись перед нами целые перспективы ха­рактеров и судеб. «Жена рыдала. Муж взял ее за плечи, встряхнул, и она перестала плакать» ²⁵ — разве этого не доста­точно, разве это не готовое художественное произведение? Свои афоризмы, свои сжатые изречения имеет не только мысль, но и искусство. Впрочем, и сам Чехов иногда мог бы кончить, поставить точку раньше, чем он ее ставит. Но в об­щем он — мастер литературного афоризма, художник-скупец.

В своей нерасточительности и простоте он вместе с тем не отли­чается особенной густотою и насыщенностью слов: легко он пи­шет, легко его читать, и не как ношу, а как легкую радость бе­решь его в свое сознание. Он незаметен. Между тем даже интонация его фраз полна содержательности и как-то по-особо­му настраивает; самые фамилии его персонажей так убеди­тельны и характерны — все эти Розалия Осиповна Аромат, провизор Проптер, актриса Гитарова, еврей Чепчик, жандарм­ский унтер-офицер Илья Черед, М. И. Кладовая, Благовоспи­танный, «маленький крошечный школьник по фамилии Трах- тенбауэр»...²⁶