А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Чистота, белое умирает, и жутко и стыдно человеку загля­дывать в глубину совести. Ведь Страшный суд — собственный суд. Вот — Лаевский, герой «Дуэли». «Он вспомнил, как в дет­стве во время грозы он выбегал в сад, а за ним гнались две бе­ловолосые девочки с голубыми глазами и их мочил дождь, они хохотали от восторга; но когда раздавался сильный удар гро­ма, девочки доверчиво прижимались к мальчику, он крестил­ся и спешил читать: "Свят, свят, свят!" О, куда вы ушли, в каком вы море утонули, зачатки прекрасной чистой жизни? Грозы уж он не боится и природы не любит. Бога у него нет, все доверчивые девочки, каких он знал когда-либо, уже сгублены им и его сверстниками, в родном саду он за всю свою жизнь не посадил ни одного деревца и не вырастил ни одной травки и, живя среди живых. только разрушал, губил и лгал, лгал.»

«Молодой, только что окончивший филолог приезжает домой в родной город. Его выбирают в церковные старосты. Он не веру­ет, но исправно посещает службы, крестится около церквей и часовен, думая, что так нужно для народа, что в этом спасение России. Выбрали его в председатели земской управы, в почетные мировые судьи, пошли ордена, ряд медалей — и не заметил, как исполнилось ему 45 лет, и он спохватился, что все время ломал­ся, строил дурака, но уже переменять жизнь было поздно. Как- то во сне вдруг точно выстрел: "Что вы делаете?" — и он вскочил весь в поту.» ⁵¹

Раневская, Лаевский и все падшие имеют еще силы перено­сить самих себя. Но семнадцатилетний юноша Володя себя не перенес. То нечистое, что в него проникло, наполнило его ост­рым стыдом, и его убил этот стыд перед собою, перед пошлос­тью родной матери, перед пошлостью любимой женщины, оча­рование которой исчезло в несколько мгновений. Он видел солнечный свет и слышал звуки свирели; солнце и свирель го­ворили ему, что «где-то на этом свете есть жизнь чистая, изящная, поэтическая, — но где она?» ⁵². И только вспомни­лись Володе Биарриц и две девочки-англичанки, с которыми он когда-то бегал по песку. И те же девочки, олицетворение всего чистого и прекрасного, вероятно, пронеслись в его уга­савшем воображении, когда он спустил курок револьвера и полетел в какую-то «очень темную, глубокую пропасть»⁵³.

Так должен был Володя прервать короткую нить своих иска­женных дней; но Чехов и вообще показал, как рано блекнут наши дети. Он любит ребенка; он ласково держит его за руку и глубоко, с доброй улыбкой заглядывает в его маленькую душу. И есть нечто прекрасное и трогательное в этой группе: Чехов и ребенок. Глаза, уже оскорбленные и утомленные жизнью, све­тящиеся вечерним светом юмора и печали, — и глаза, на жиз­ненное утро только что раскрывшиеся, всему удивленные и доверчивые. Но много печальных страниц посвятил Чехов описанию того, как «невыразимо пошлое влияние гнетет де­тей, и искра Божья гаснет в них, и они становятся похожими друг на друга мертвецами»⁵⁴. Искра Божья гаснет в детском сердце, потому что оно в испуге и недоумении сталкивается с пошлостью взрослого человека, с драмою жизни. Не только гиб­нут Варька и Ванька⁵⁵, которым спать хочется и есть хочется, и которые напрасно взывают о защите к своему и к мировому де­душке, но и те дети, которые вырастают в обеспеченной среде, морально погибают, зараженные неисцелимой пошлостью. И когда-то нежные, кудрявые, мягкие, как их бархатные курт- ки⁵⁶, они сделаются сами взрослыми людьми, и когда мертвые похоронят своих мертвых и равнодушный оратор произнесет над ними свою нелепую речь⁵⁷, они, эти новые отпрыски старых кор­ней, пополнят собою провинциальную толпу человечества и ста­нут жителями чеховского города, продолжающего традиции го­рода гоголевского.