А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Сколько ненужной ядовитости и беспричинной злости в этой характеристике! Не только недобрым, но и нечистым чув­ством она внушена, чувством мелкой ненависти, личный ха­рактер которой не подлежит сомнению. Это не характеристи­ка — это ряд ничтожных придирок и дешевеньких насмешек над внешностью! Порыжелая шляпа. полинявшее лицо. пре­тензия на литературность. декламирование с чувством сти­хов. грусть о прошлом. вычурный и изысканный язык. за­могильный тенорок. Какие, подумаешь, огромные недостатки и тяжкие преступления! Если против человека можно поста­вить только такие обвинения, если при самом пламенном же­лании очернить или унизить его приходится ограничиваться гостинодворским зубоскальством над костюмом, голосом и мане­рами, — это значит, что обвинитель или не понимает обвиняемо­го, или ему во всех отношениях далеко до него, что, впрочем, почти одно и то же.

Читатель догадался, конечно, что язвительная характеристи­ка людей шестидесятых годов принадлежит г-ну Чехову, кото­рый просит «прекратить разговоры» о людях восьмидесятых го­дов. Этот полемический маневр г-на Чехова вполне раскрывает его позицию. Он певец современности, ей отдает он свои симпа­тии и не грусть, не заботу, а только раздражение чувствует он, не зная, что ответить на вопросы поэта «в чем жизни нашей смысл? Где идеалы ныне?» Смысл жизни в ее процессе, а идеа­лы — это те славные за горами бубны, о которых не стоит и разговаривать. Г-н Чехов не высказывает этой формулы в таком обнаженном ее виде, но он ходит вокруг да около нее и осторож­но инсинуирует ее читателю. Дальше будут представлены этому достаточные доказательства, а пока в тех же видах остановимся хотя бы на этом эпизоде с людьми шестидесятых годов. Г-н Че­хов сознает, что осмеянный им субъект «не говорит, в сущности, ничего дурного и, вероятно (наверное, г-н Чехов!), всегда искре­нен». Тем не менее, как только он заговорит об идеалах, от него «начнет веять старым, заброшенным погребом». Как помирить это? Правда, бывают такие злополучные люди, в устах которых даже неглупые речи кажутся глупостями, но, ведь г-н Чехов го­ворит не о патологических исключениях, а о типе: по его стати­стическим исследованиям, в каждом городе и в каждом уезде имеется по одному такому субъекту, а в сложности это выйдет целая небольшая армия. Все эти люди говорят об идеалах, и все они при этом напоминают старый, заброшенный погреб: не ясно ли, что такое плачевное впечатление зависит не от личных, ум­ственных или нравственных свойств разговаривающих, а от свойств самой темы? Какой бы Златоуст не заговорил об идеа­лах, г-н Чехов все равно скажет, что такие разговоры пора оста­вить, и что от них веет заброшенным погребом. Почему это? По­тому, конечно, что в доме повешенного не говорят о веревке. Этого логического конца своей мысли г-н Чехов благоразумно не досказывает, и мы делаем это за него.

Осудивши разговоры об идеалах, г-н Чехов, сам того не заме­чая, тем не менее, тоскует об идеале, говорит об идеале, и гово­рит очень хорошо, с умом, с искренним чувством. Вот его слова, вложенные опять-таки в уста того же старого профессора: «Я ду­маю, долго думаю и ничего не могу еще придумать. И сколько бы я ни думал, и куда бы ни разбрасывались мои мысли, для меня ясно, что в моих желаниях нет чего-то главного, чего-то очень важного. В моем пристрастии к науке, в моем желании жить, в стремлении познать самого себя, во всех мыслях, чув­ствах и понятиях, какие я составляю обо всем, нет чего-то обще­го, что связывало бы все в одно целое. Каждое чувство и каждая мысль живут во мне особняком, и во всех моих суждениях о на­уке, театре, литературе, учениках и во всех картинах, которые рисует мое воображение, даже самый искусный аналитик не найдет того, что называется общею идеей или Богом живого че­ловека. А коли нет этого, то, значит, нет и ничего.» Через стра­ницу профессор прибавляет: «Отсутствие того, что мои товари­щи-философы называют общею идеей, я заметил в себе только незадолго перед смертью.»