А.П.Чехов: Pro et contra полностью

«Все это только фразы», скажет г-н Чехов. Он это непре­менно скажет, или, по крайней мере, должен сказать, если только захочет быть логичным и искренним. Ведь его шести­десятник, рассуждая об идеалах, мог говорить только в том же духе, в каком говорили и мы, а от его речей веяло на г-на Чехо­ва старым, заброшенным погребом. Не от замогильного же те­норка получил г-н Чехов такое впечатление, вообще не от фор­мы, а от сущности самой темы, антипатичной г-ну Чехову. Он просто не верит в возможность плодотворной деятельности, ви­дит только изнанку жизни с ее мелочами и противоречиями, ему представляются фразерством всякие толки об идеалах. Об­щую идею он ценит, ищет, призывает, потому что она абсолют­на и могла бы заполнить какую угодно душевную пустоту, но общественной идеи он усвоить не в состоянии. Если позволи­тельно сравнить живого человека с литературным типом, мы сказали бы, что г-н Чехов переживает то самое нравственное состояние, которое так хорошо изобразил Толстой в личности Левина. Но, в то время как Левин болел своим неверием и до­ходил даже до мысли о самоубийстве, г-н Чехов, можно ска­зать, кокетничает своим скептицизмом и только иронизирует на счет тех, по его мнению, простофиль, которые верят, что даже самая скромная деятельность может быть миссией, что в жизни есть не только смысл, но и разум.

Смена поколений всегда сопровождается сменою идеалов, и иначе быть не может. Один из поэтов пушкинской формации очень хорошо характеризовал это:

Наш мир — им храм опустошенный, Им баснословье — наша быль, И то, что пепел нам священный, Для них одна немая пыль¹⁹.

Это в порядке вещей, и никакое поколение не вправе требо­вать уважения к своим традициям, к своему «пеплу священно­му»: об этом рассудит беспристрастная история. Но идеалы ус­тупают место идеалам же, а не отрицанию идеалов. Пусть наша быль отслужила свою службу и превратилась в басносло­вие, пусть опустошен наш храм: создайте же другую быль, со­орудите другой, лучший храм, иначе людям жить нечем будет. Чтобы вести людей, нужно двигаться самому, а не сидеть праз­дно у моря.

III

Значительный литературный талант г-на Чехова не подле­жит сомнению. Г-н Чехов одинаково силен и как «пейзажист, и как бытописатель, и как психолог. Его описания природы блещут тургеневскою красотой и поэзией, его картины провин­циальной жизни правдивы и широки, его психологический анализ тонок и отчетлив». Сверх этих качеств, у г-на Чехова есть, — т. е. он так полагает, — одно специальное качество, которого «нет у русских авторов» — у современных авторов, ра­зумеется: это качество — «чувство личной свободы». Устами все того же своего профессора г-н Чехов таким образом разъясняет дело: «Я не помню ни одной такой новинки, в которой автор с первой же страницы не постарался бы опутать себя всякими ус­ловностями и контрактами со своей совестью. Один боится гово­рить о голом теле, другой связал себя по рукам и ногам психоло­гическим анализом, третьему нужно "теплое отношение к человеку", четвертый нарочно целые страницы размазывает описаниями природы, чтобы не быть заподозренным в тенденци­озности... Один хочет быть в своих произведениях непременно мещанином, другой — непременно дворянином и т. д. Умышлен­ность, осторожность, себе на уме, но нет ни свободы, ни муже­ства писать как хочется, а стало быть, нет и творчества».

Это очень удобно, что г-н Чехов сам предлагает ключ к уразу­мению своих произведений. Годится или не годится этот ключ — об этом мы рассудим без помощи г-на Чехова, но в ви­дах характеристики очень важно знать мнение автора о его це­лях и о его средствах. Рассуждение г-на Чехова очень неясно. Начать хоть с того, что творчество вовсе не свободно; свобод­ною, в смысле г-на Чехова, может быть только застольная бол­товня в бесцеремонной компании, где каждый может врать «как хочется», не стесняясь даже элементарными приличия­ми. Поэт, которому тайны творчества были поближе знакомы, нежели г-ну Чехову, характеризовал дело так:

Диктует совесть,

Пером сердитый водит ум²⁰.