– Я… я больна, Делора, – тихо прошептала она, покачав головой. – Я пыталась от тебя это скрыть, запиралась в комнате, чтобы случайно не заразить тебя, запивала своё горе алкоголем, потому что понимала, что мне осталось совсем немного, но… – её глаза наполнились слезами. – Прости меня, дорогая. Я тогда сказала много лишних слов вместо того, чтобы успокоить тебя, хоть как-то поддержать, быть тебе настоящей мамой. И мне не хотелось бы, чтобы ты меня запомнила как плохую мать. Просто… я не знала, что делать. Не знала, как уберечь тебя от самой себя, но в то же время продолжать дарить тебе свою любовь. Наверное, у меня это плохо получилось, поэтому прости меня…
Не дав ей договорить, я её обняла. Так же крепко, как сегодня Филис – словно сегодня я стала неким лучиком света, что наконец-то мог поддержать жизнь не только свою, но и других. И особенно близких людей. Жар, исходящий даже из-под водолазки, сухие волосы, белые локоны, слишком тонкое тело – всё это мне казалось непривычным, но я любила свою мать такой, какой она была. Да, она могла быть строгой и вспыльчивой, но лишь потому, что так же сильно любила меня, как и я её. Сердце болезненно сжалось в груди: не хотелось отпускать, не хотелось навсегда прощаться, не хотелось испытывать боль. Я знала, что рано или поздно это произойдёт, понимала, готовилась к этому, но всё тщетно: боль слишком сильно сжимала грудную клетку и впитывала в себя весь воздух, всю радость, всё самое родное. К смерти нельзя подготовиться заранее, как бы ты ни убеждал себя, что уже отпустил человека в мир иной. Смерть как ветер: прилетала неожиданно, сбивала с ног прямо в бездну слёз и отчаяния и улетала, довольная своей работой.
А тебе оставалось только утопать в собственной боли.
– Мама…
– Тебе пора уходить, – она испуганно отшатнулась от меня и настороженно посмотрела на дверь. – Лучше не здесь выходи, иди через балкон, всё равно живём на первом этаже.
– Куда? Ты о чём? – ещё сильнее нахмурилась я.
– Я проболталась, а
– Куда? Почему?
Я не понимала, с чего вдруг мама будто сошла с ума, и ещё больше недоумевала, когда она вдруг вложила в руки пистолет вместе с моей бежевой курткой. На мгновение я полностью растерялась: шок от того, что у нас был пистолет, смешался с полным непониманием того, что происходило, и со спешкой, с которой пыталась выгнать меня из дома мать. Но та оказалась непреклонна: ничего не объясняя, она толкала меня к балкону, несмотря на мои сопротивления. Кулаки, стучащие во входную дверь, отбивали ритм моего сердца, крики с просьбой открыть громко доносились до нас, слышался шум, переговоры, топот ног.
– Они пришли за тобой, дорогая, – раскрыв дверь балкона, мама взяла моё лицо в руки своими горячими ладонями. – Но я тебя им не отдам. Я снова виновата, снова не то сделала, совершила ошибку, но прошу, не храни на меня зла, – со слезами на глазах она поцеловала меня в лоб. – Беги и никому не доверяй. Ты не должна попасть в их руки, не должна. Иначе…
Треск не дал ей договорить – мы одновременно посмотрели на входную дверь, которую кто-то снаружи решил выломать.
– Иначе что? – не понимая, что происходило, но уже не сопротивляясь этому и чувствуя, что так надо, спросила я.
– Тебе пора. Прощай, любимая, – мама поспешно, но с любовью поцеловала меня в нос, толкнула на холодный воздух и, закрыв дверь балкона, превратилась в столб огня.
Что было дальше, я не видела.
Я побежала, сжимая в руках пистолет.
Под ногами – хруст снега. В ушах – свист ледяного ветра. В разуме – отрицание смерти. В сердце – тропа кровавых осколков.
Я бежала и бежала, отдаляясь от города, от людей. Я бежала от узких улиц, от серых коробок, которые стали мне почти родными. Я спасалась бегством от тонких окон, что часто были моим ориентиром во тьме. Я бежала, бежала, не понимая куда, давно свернув с главных улиц и не думая о том, где теперь буду жить. Я бежала, не переводя дыхание и не останавливаясь.
Я бежала от боли.
И я не видела больше света, не слышала больше никакого шума, кроме шума собственного бега. Хвойный лес рядом с Колдстрейном звал меня – уверена, что не зря. Лес звал меня на неизвестном мне наречии, и он ничего не обещал мне, но как же мне хотелось следовать туда, в занесённую снегом чащу.
Я бежала.
Мимо – деревья, снег под ногами, тени, беспорядочно мотающиеся туда-сюда. Должны ли они были меня смутить? Нормальные тени же не вели себя так, верно? Но плевать. Быть может, мне просто казалось лишь потому, что я бежала. И я бежала, думая лишь о том, что мог дать мне лес. А лес был всегда мил со мной. В нëм не было шума, его суета казалась уютной и домашней, как суетились люди перед Рождеством, бегая из стороны в сторону и нося блюда с едой. Эти же люди ходили по улицам в канун Рождества, и судорожно пытались найти подарки.
Эти же люди хотели меня убить.
