– Да, как и во всём мире, к сожалению, – вздохнул Мэйт. – «Пламенные» стали слишком опасны, они используют огонь как оружие и поэтому стали вне закона, то есть их надо убивать, если они угрожали и тем более сжигали кого-то. И раньше болезни были опасные, но сейчас эту болезнь люди стали использовать в своё благо, во зло, хотя всё равно рано или поздно это их убьёт: сама болезнь или полиция. Кто-то видит в этом плюсы, потому что и образом можно хоть как-то прекратить распространение неведомой нам болезни и понизить и без того слишком высокую криминальность, но другие лишь возмущаются этому, типа раньше заболевших старались не убивать, а тут…
– Стёрлись всякие понятия о гуманности и вообще о морали, – согласилась я, смотря на унылые снежные пейзажи за окном машины и не ощущая никакой радости от приближающегося Рождества. – Люди не знают, что делать, не знают, как продлить себе жизнь, отчего разрушают её ещё больше из-за «сыворотки равнодушия», но в то же время отчаянно борются за свои судьбы: с полицией, с другими заражёнными, с самими собой. Люди озверели, обозлились, отчаялись и потеряли слишком многое: родных, друзей, себя… А это только губит всех нас, губит и губит…
– И учёные ничего не говорят по этому поводу, – тихо добавил Мэйт, внезапно сделавшись не таким весёлым, каким всегда старался быть. – Вот только смогли изобрести «сыворотку равнодушия», но ни до чего реально
– Пока люди умирают пачками…
Я резко затихла, заметив среди мимо проплывающих домов очередные горящие квартиры. Слёзы, сажа, ожоги, крики – разбитые люди, разбитые жизни, разбитые сердца. Всё погибало от огня, всё сжирал этот вечно голодный монстр, всё. И не нужны были сейчас ему ни порох, ни искра – лишь люди: их необузданное желание быть замеченными, осквернённые души, недальновидные сознания, подлые мысли и ложные чувства. Пламя всемогущества, беззакония, ярости и способности вытворять всё, что угодно, превратилось в
– Будешь проводить эфиры? – вернул меня в реальность уже взбодрившийся голос Мэйта.
– Не знаю, – немного задумавшись, ответила я. – Пока нет, наверное. Слишком много забот и проблем, да и у других тоже. В последнее время актив в Instagram резко спал.
– Наверное, многие тоже заразились…
– Надеюсь, что это не так, – искренне пожелала я.
– Я тоже, – оптимистично согласился друг. – А как там у тебя с ощущениями реальности?
Нервно поёрзав на мягком сиденье, я покосилась на среднего лет водителя, который по приказу Элроя должен был довести меня до дома Джозефа и обратно. Но мужчина увлечённо слушал музыку, качая в такт головой, и совершенно не обращал на меня внимания. По крайней мере, очень хотелось верить, что он
– Я…
– Прости, я лишнее спросил, у тебя и так куча проблем, – спохватился с извинениями Мэйт, и я буквально ощущала его стеснение за многие километры.
– Ничего. Просто… мне кажется… кажется, что стало даже хуже, – оказалось тяжело признавать, но я держалась твёрдо. – Вместо того, чтобы хоть как-то ощущать реальность, я ещё больше её не чувствую. Иногда даже кажется, что моим телом управляет кто-то другой, воспоминания приходят каким-то урывками: вчера вообще всё оказалось каким-то странным – то я там была, то уже в другом месте, то вообще очнулась на кровати… Я теряюсь. И с каждым днём всё сильнее. Никак не могу ощутить себя. А ещё эти безумные мысли, страхи, сны… Никак не могу прийти в себя. Теряюсь самой себе. В оболочке, в проблемах, в мыслях, в душе… Везде.
Меня нет, меня нет, меня нет.
Нет, нет, нет.
До чего же жутко. До чего же страшно. До чего же тошно.
Чёрт, черт, чёрт.
Почему я не могла быть собой? Почему так сложно держаться в реальности? Почему так сложно ощущать себя в собственном теле? А может… может, это вовсе и не моё тело? Я помнила, что раньше была другой: с короткой стрижкой, без пирсинга, без горбинки на носу, без шрамов, без ничего. Носила почему-то всегда всё зелёное, как цвет моих глаз, и имела хоть какой загар, а не так смертельная бледность, что украшала сейчас мои впалые щёки. Всего два года назад я была совершенно другим человеком, по крайней мере, внешне, но сейчас – я такая, какая была. Но была ли я на самом деле? Было ли во всём этом хоть что-то от меня настоящей?
До чего же странно.
