Райские врата открылись – но не по стыку створок на фреске. Они отъехали в сторону вместе с деревянной панелью, где были изображены. Я увидел винтовую лестницу, уходящую вниз.
Тайный ход. И так близко к моей спальне – а я про него не знаю. Ведь по нему могут подняться убийцы… Впрочем, скорее всего убийцы будут по нему спускаться, а дверь в свои покои я отопру им сам. Надо всегда видеть происходящее в правильной перспективе.
Я шагнул к открывшемуся проему, но Луиджи с поклоном остановил меня. Я вопросительно поглядел на него. Он обвел своё лицо пальцем. Я понял, что следует надеть маску – и сразу догадался, какую. Я её уже мерил.
– Порка мадонна… Погоди секунду, Луиджи.
Вернувшись в покои Эскала, я надел маску с гербом Венеции и подошел к зеркалу.
Худой человек в мантии глянул на меня настороженно и хмуро. В этот раз его головной убор напомнил мне не бутылку, а египетскую корону, как на древних гранитных статуях. Натуральный дож.
Я попытался улыбнуться, и худой человек в зеркале сделал кислую гримасу. Я вдруг понял, что никакой кольчуги на мне уже нет – она исчезла, как только моё платье сменилось. Отчего-то я остро ощутил свою уязвимость.
И тут по моему телу пробежала незнакомая дрожь.
Меня охватило тревожное предчувствие – словно в небесной канцелярии выписали приказ о моем аресте, и на меня уже неслась невидимая грозовая туча…
В моей голове раздались слова исповедника:
– Черти взяли Лоренцо живым в ад. Это страшная мука – попасть в ад живым. Страдать будет не только твоя душа, но тело. Это наказание, выпавшее Адаму за тот же грех. Оно ждет и тебя, Марко…
Так вот оно что, подумал я. Видимо, надев маску, я переполнил чашу божественного терпения, и меня заберут в ад прямо в теле…
Но тут же я вспомнил, что надевал эту маску прежде, и ничего подобного не произошло.
Может быть, какая-то случайная мысль разбудила мою совесть? Или мой страх? Ведь совесть, как говорил мой учитель-сарацин, и есть детский страх разонравиться Богу…
По моему телу прошла судорога. Потом ещё одна – и я понял, что дело не в маске и не в совести.
Приближался припадок. Я все-таки унаследовал падучую Эскала вместе с его дворцом.
У меня хватило сил добраться до золотого блюда на тумбе, схватить деревянную палочку и сжать её зубами. Затем я дернул за шелковую ленту.
Вдали прозвенел колокольчик.
Я больше не мог сопротивляться судьбе. Черти так черти. Живым в ад так живым в ад. Скрестив руки на груди, я впился пальцами в свои вздрагивающие плечи – и повалился на подушки ковра. Судорога, ещё одна.
– Иду, господин! – закричал за дверью мужской голос.
Это были слуги.
Слишком поздно. Ещё одна судорога, и я перестал сопротивляться припадку.
Мне доводилось слышать, будто черти вылавливают наказание грешнику из его собственного ума – как жирную мозговую кость из кухонной кастрюли. И выбирают они именно то, чего бедняга боится больше всего.
Я рушился в ад и ожидал невыносимой, превосходящей все мыслимое боли – ибо знал, что моё тело упадет в котел с расплавленным золотом. Один порчелино из Приюта Согрешивших и Кающихся успел прокричать это проклятие перед тем, как его угомонила рапира.
Но боли не было.
Когда я пришел в себя, на моей голове оказался пыльный мешок. В аду было холодно и пахло вареной капустой – запах просачивался даже сквозь мешковину. С лихим, но несколько нарочитым молодчеством рядом со мной переругивались невидимки – то ли воины ада, то ли черти.
Меня втолкнули в комнату, дверь которой я задел плечом. Потом с головы сняли мешок. Сзади раздалось грязное ругательство, и дверь захлопнулась.
Я был в темнице. На меня внимательно смотрели мрачные мужланы в грязных и дурно сшитых робах.
Прямо передо мной возвышались трехъярусные нары, где было устроено подобие алтаря или трона. Яркие тряпки, портреты каких-то бритых мужчин, банки с цветами, прозрачные сосуды необычной формы и множество иных предметов, назначения которых я не понимал.
Среди этого убогого великолепия восседал самый натуральный черт: голый по пояс мужчина лет сорока с голубым гребнем над головой. Гребень был собран из его собственных волос, куда для жесткости вплели разноцветные перья и проволоку.
Впалую грудь демона украшало множество татуировок. Самой заметной был расправивший крылья оранжевый петух.
– Петушиную масть уважаешь? – низким контральто спросило это существо.
Я подумал, что демон говорит о червах и бубнах, называя их так из-за цвета, но тут же сообразил – он мог иметь в виду себя самого.
– Я все масти уважаю, – ответил я. – Ты петух?
– Я пернатый, верно. За что чалишься?
– Военный навоз продавал налево.
После этих маловразумительных слов, произнесенных моим ртом, я понял наконец, что говорю не совсем я – хотя речь вроде бы идет о левом пути.
