Оно означало, что герцог превратил бедняжку в маску во время аудиенции в ванной комнате, так и не воспользовавшись её прелестью. Никколо выбросил тело Юлии в склеп, а маска законсервировала её невинность.
Эскалу хотелось побыть целомудренной девой? Понятное желание для пожилого мага, изнуренного убийствами и злом.
Но тогда выходило, что мы с ним обманули гримуар.
Эскал осквернил мой белый шелк поддельной колдовской кровью – а я поднес его книге. Возможно, потому кодекс и велел его убить – у гримуара, как и у меня, оказался итальянский темперамент.
И все-таки сложно было вспоминать балконное свидание без ухмылки.
Марко, принявший облик Ромуальдо, объясняется в любви Эскалу, принявшему облик Юлии – и оба чернокнижника думают, что срывают цвет чужой юности… Какая ирония, однако. Совершенно в духе нашего изолгавшегося века.
Но не то же ли самое происходит при любой встрече двух юных прекрасных существ? Мы не способны видеть сквозь зеркало сознания и не знаем, что за ним прячется… Может быть, там целый зрительный зал.
Наверно, общение с юношей понравилось венценосному развратнику, и после этого он пригласил его письмом на второе свидание. И что-то пошло не так.
Возможно, повторных свиданий было несколько, и Ромуальдо почуял неладное, заметив, что Юлия каждый раз невинна. Или Эскал попросту решил соединить приятное с полезным – и обзавелся новой маской.
Я понимал, что вряд ли выясню детали точно. Я даже не знал, было ли Эскалу известно, кто именно просил его
Впрочем, если я объяснился в любви не Юлии, а спрятавшемуся в женском теле герцогу, позор был уже смыт его кровью. От отравленной иглы её выступило совсем чуть-чуть, но ведь и бесчестье моё было чисто схоластическим.
Нашлись в коллекции Эскала и другие любопытные маски.
Одну из них, изящную и легкую, покрывала серебряная фольга. Несмотря на свою красоту, маска никак не меняла моего облика. Видимо, у неё было иное назначение: я знал, что в Венеции устраивают множество таинственных церемоний, трудно отличимых от карнавала.
Но особенно меня поразила маска младшей и уже вдовой сестры герцога Серафины.
Серафина была известна своими неразборчивыми любовными похождениями. Как предполагали, именно поэтому Эскал не допускал её к своему двору. Их никогда не видели вместе. Серафина жила в отдельном доме, практически пленницей, но распутству брат не препятствовал.
Сперва я решил, что Эскал пустил на маску собственную сестру – но потом вспомнил предысторию. Серафина не так давно вернулась из Франции, где по обвинению в измене был казнен её муж. В Вероне шептались, что её обезглавили вместе с ним, но Эскал купил у палачей отрубленную голову и воскресил сестру с помощью своих венецианских хозяев.
Видимо, бедняжку все-таки казнили, и Эскал сделал её маску из купленной у палачей головы. Значит, возможно было и такое.
С какой целью он использовал личину Серафины? Нетрудно догадаться. Пожалуй, для адепта тайных наук Эскал был чересчур сластолюбив.
Самым поразительным в его масках было то, что они копировали не только телесное естество, но и одежду. Мало того, одежда эта всегда была благоухающей и свежей. Я мог замарать или порвать мундир усатого капитана, затем снимал его маску, потом надевал её снова – и мундир вновь выглядел как новый…
Я поставил несколько опытов.
Когда на мне была маска капитана, я мог снять его наряд, запереть в сундук и надеть другую одежду. Платье капитана вело себя в сундуке самым обычным образом.
Но стоило мне снять маску, и одежда капитана исчезала из того места, куда я её спрятал. Вместо неё там появлялась моя собственная (если, конечно, я не раздевался догола прежде чем надеть маску).
Интуитивно происходящее с платьем было понятно – земная грязь не прилипает к чистым идеям – но все равно выглядело настоящим чудом.
Конечно, подобное нарушало законы божьего мира. Но магия ведь именно для этого и нужна.
В случае с одеждой волшебная хитрость, скорей всего, была невелика. Но я не понимал, в чём она.
Истинное чудо заключалось в том, что я сам сделал маску из лица Эскала. Это, конечно, наполняло меня гордостью.
Но мне не давало покоя одно обстоятельство. Я достиг успеха лишь потому, что думал, будто снимаю с поверженного герцога уже сделанную кем-то личину.
Если бы я понимал, что происходит в действительности, я вряд ли добился бы успеха. Сомнамбула не способен повторить днем то, что без усилия делает ночью.
Именно здесь брезжил тоненький лучик прозрения в тайну творения.
Я не знал рецепта изготовления маски до того, как создал её. Мне был понятен лишь общий контур процедуры. Я слышал от Эскала – лицо копируемой жертвы будет обезображено. И ещё я по опыту представлял, что окажется в моих руках: маску капитана я видел.
Именно её подобие и сотворили мои пальцы, проникшие вслед за волей в пространство чистых смыслов.
Вот чему на самом деле учил гримуар. Вот зачем он велел мне украсть лицо Эскала. Об этом предупреждал священник на последней исповеди.
