– Если она каждую ночь едет в своей колеснице и никак не доедет, почему она не может понять, что ехать бесполезно? Или она на самом деле глупая?
Монах думал дольше обычного – и наконец нашелся.
– Ее вдохновляет любовь, – сказал он. – Она едет к своему возлюбленному Эндемиону и достигает его таинственным и непостижимым для человека способом. А для мира это выглядит как ход Луны по небу. Вот почему Селена повторяет свое путешествие вновь и вновь. Так же делают изо дня в день все счастливые любовники… Нас приводит в движение любовь, сын мой. Даже Господа нашего. Он потому и заставляет нас страдать, чтобы на нас могли излиться его любовь и утешение…
Монах опять вернулся к излюбленной теме, и я счел за благо прекратить расспросы. Но этот рассказ мне запомнился.
Сарацин тоже много говорил про Луну. Это она убивает нас всех, красивых и уродливых, молодых и старых. Смерть существует, поскольку есть Луна. Но и жизнь – тоже… Сарацин называл Луну Пожирательницей.
Что же, теперь мне самому прыгнуть в ее пасть?
Сомнения мои были тяжелы, и я решил обратиться к духу-покровителю. Придя в себя после возлияния, я, возможно, буду знать, как поступить.
В часовне Ломаса было тихо и покойно.
Я встал на колени перед золотым черепом, примерился ловчее упасть спиной на шелковый мат, воскурил ладан, успокоил сердце – и плеснул граппой на пол.
В этот раз я вспомнил, кто такой Ломас, всего через несколько секунд после коммутации, и преображение реальности показалось даже более фееричным, чем в прошлый раз.
Причина заключалась не в том, что часовня растянулась в огромный кабинет начальника службы безопасности. Такими трюками уже века три никого не удивишь.
Дело было в том, что рассудок средневекового алхимика в реальном времени превратился в многократно зачищенный, пустой и надраенный до служебного блеска разум баночного оперативника. Честное слово, мне казалось, что я наблюдаю примерно такую же трансформацию своих мнений о мире, какая происходила с геометрией помещения. Это было головокружительно.
И наверняка вредно для мозга.
Ломас глядел на меня со странным выражением. Я почувствовал смущение.
– Как дела, не спрашиваю, – флегматично сказал адмирал. – Вязнем в пучине зла все глубже и глубже.
– Ей уже восемнадцать, – ответил я нервно.
– Это сеть подняла возраст, чтобы избежать двусмысленностей. Шекспировская Джульетта была куда моложе.
– Не знал, – сказал я. – Видимо, Шекспир жил в крайне травматичную эпоху. Я имею в виду, для юных девственниц.
– Тогда не было травм, Маркус, потому что для них не существовало рынка. Отсутствовал спрос, поэтому не возникало предложения. Кроме того, в природных вопросах люди слушали природу, а не…
Я ожидал услышать что-то не вполне корректное и даже мизогинно-герантофобное, но Ломас вовремя замолчал.
– Надеюсь, – сказал я, – корпорация отпустит мне грехи. Вы и сами наверняка можете это сделать.
– Не смейтесь над святыми вещами. Дело ведь не в возрасте Джульетты. Наши похоти могут быть какими угодно – если вы не юрист, особой разницы между ними нет. Душу исцеляет лишь полное воздержание. И не столько от телесных проявлений – они всегда следствие – сколько от порочных мыслей, из которых растет любой грех. Именно это поднимает к Господу. Чтобы излечить душу, необходимо активное искупление. В общем, вам требуется моральная реабилитация.
– После командировки?
– Может быть, после. А может, и во время. Я подумаю.
– Ничего особо грешного в моем поведении нет, – сказал я, – поскольку все мои действия предписывает нейросеть. У меня практически не остается выбора.
Ломас улыбнулся.
– Верно, – согласился он. – Но вы, совершив грех, радуетесь ему в своем сердце. И это уже ваше собственное внутреннее деяние, Маркус. Именно поэтому вы так болезненно реагируете на мои слова.
В чем-то он был прав – я действительно чувствовал обиду и говорил агрессивно. Но сдаваться я не хотел.
– Упомянутый вами грешник – это моя симуляционная личность. И, кстати сказать, я только что взвешивал свое сердце…
– На чертовых весах, – вставил Ломас.
– …и все прошло нормально. А моя реакция на ваши слова обусловлена…
– Мне не важно, чем она обусловлена. Покаяние пойдет вам на пользу. Я подумаю, что можно сделать в полевых условиях с учетом вашей русской идентичности. Говорю это не как старший офицер, ответственный за ваше телесное здоровье, а как епископ, заботящийся о вашей душе.
– Хорошо, – сказал я. – Буду ожидать указаний. А сейчас – разрешите о текущих делах?
– Валяйте.
– Гримуар предложил мне отправиться на Луну. Если симуляция отработает всю физику, я умру в вакууме от удушья?
– Нет, – сказал Ломас. – В вашем мире Луна – это нечто другое.
– То есть?
– Вспомните, что вы про нее думали. Или говорили. Что вам приходит в голову первым делом?
– Юлия, – ответил я. – Когда я делал ей комплименты на балконе. Я сказал… Да, помню. Я сказал «убей Луну соседством» – и тут же подумал, что насмехаюсь над бедняжкой. Ибо еще никто из прекрасных дев не убил Луну своим соседством, а Луна убила их всех.
– Почему вас посетила такая мысль?
– Я просто повторил за сарацином.
– За каким сарацином?
