Видимо, мое общение с Ломасом было настолько греховным чародейством, что никакие усилия в Чистилище уже не могли его искупить… Я ведь даже не помнил, что происходило при наших встречах – а если там совершались страшные колдовские святотатства? Вдруг мы оскверняли христианские алтари дикими плясками во славу Вульвы и Бафомета или творили какую-то подобную мерзость? И через миг мне про это напомнят…
Череп поглядел мне в глаза желтыми глазницами, и я услышал низкий мужской голос:
– Добрый день, Марко. Я Ломас. Это со мной ты встречался, возливая граппу перед золотой фигуриной. Ты не помнишь, как я выгляжу, но сейчас увидишь меня в моем подлинном виде… Вернее, в том облике, какой я принимал во время наших свиданий.
В облаке пара сверкнула радуга (скорее, ее мелкие дребезги), и блестящий череп исчез. Вместо него напротив меня появился пожилой сухощавый мужчина с лицом аристократа или военного, сидящий на темном троне. На нем был строгий черный наряд с лампасной нитью и несколькими золотыми значками – и какое же облегчение я испытал, различив среди них маленький крестик!
Темный и злой дух не пометит себя этим знаком. Что бы мы ни думали про земных служителей церкви, этот благородный символ обещает милость и сострадание – и будит в душе лучшие ее силы…
– Как к тебе обращаться? – спросил я.
– Называй меня просто Ломас.
– Скажи, Ломас, я буду прощен? Или проклят?
Ломас сощурил глаза.
– Я не знаю ответа на твой вопрос, Марко. Поэтому скажу всю правду как есть – но она такова, что тебе будет весьма сложно ее понять.
Я сглотнул.
– Слушаю.
– Мы нечто вроде инквизиции из неведомого тебе мира. Мы расследовали исчезновения людей, живших отдельно от тел. Теперь мы знаем, когда и как это происходило. Видимо, исчезнувшие стали чем-то вроде высших богов обособленных от нас измерений. Они ушли туда полностью, уничтожив всякую связь с нашим миром, и сделались владыками новых инфернальных циклов.
– А что это значит?
– Они будут долго раскручивать колесо становления. Неизмеримо долго. А потом это колесо начнет вращаться в другую сторону и станет скручивать их самих, без всякого Вольнобега. Они обустроились на много эонов. Но, как говорил Вася Атлет, помирать им все равно придется прямо сейчас.
– Я ничего не понимаю, – пожаловался я. – При чем тут я?
– Ты… Ты участвовал в расследовании. Нам удалось защитить твою душу от великого греха и погибели. Но произошло несчастье. Мозг, на который ты опирался, исчез… Ты помнишь, как это случилось?
Видимо, он говорил о секунде, когда реторта с гомункулом взорвалась и все вокруг поглотил свет. Я кивнул.
– Древняя магия оказалась сильнее наших ухищрений, – продолжал Ломас. – Нам придется многое изменить в протоколах.
– В каких протоколах?
– Неважно. Слишком долго объяснять, а времени нет. Скажу честно – мне непонятна твоя природа.
– А что в ней непонятного?
– Существуют три возможности того, чем ты являешься, Марко, – сказал Ломас.
– Какие же?
– Первая – ты секвенция кода… Извини, так тебе сложно… Последовательность значков и символов. Как бы шифр из множества алефов в волшебном гримуаре, рассказывающем про итальянского мага, вставшего на путь искупления после долгой череды грехов… Длинный запутанный текст. Книга, которую можно поставить на полку.
– Вторая возможность?
– Она в том, что ты заблудившийся дух, помнящий лишь свои веронские сны.
– Так. А третья?
– Третья в том, что первое каким-то образом уживается со вторым.
– Что это значит?
– Я не могу объяснить, – развел руками Ломас. – Я не знаю, как выразить это на понятном тебе языке.
– Я приму любое истолкование. Я не так уж и глуп. Говори на своем языке, и я попытаюсь узреть истину.
– Хорошо, – сказал Ломас, – но не проси разжевывать каждое слово. Ты помнишь священные тексты Вольнобега, прочитанные в Чистилище?
– В целом да. Аффидавит, конечно, я запомнил хуже. Он слишком глубок, и я не постиг его до конца.
– Последовательности кодов и символов, создающих симуляцию, мало отличаются от последовательности импульсов и реакций, складывающихся в личность. Если считать, что и то, и другое воспринимает Бог как единственный окончательный субъект, разницы нет вообще. Мы знаем про Бога лишь одно – он может все. Ты еще со мной?
– Допустим, – сказал я неуверенно.
– Поэтому возможны все три варианта, о которых я говорил. Возможно даже то, что это на самом деле один и тот же вариант, и другого не бывает вообще.
– Не стану лгать, что я тебя понял, – ответил я. – Просто объясни – спасусь ли я?
Ломас задумался.
– Это сложный теологический вопрос, – сказал он наконец. – Немыслимо, чтобы душа могла спастись через черную магию по милости колдовского гомункула… Но…
– Что «но»?
