Я прибыл в Чистилище. Все было прежним – и иным. Наверно, потому, что я оказался здесь уже не во сне, а наяву.
Мои видения во время припадков и раньше не уступали яви по отчетливости. Но я всегда возвращался из них в Верону.
А сейчас возвращаться было некуда.
И вот ведь какая неблагодарная зверюшка человек! Минуту назад я убегал из бездны, полной неизреченного ужаса, и Чистилище виделось мне блаженным приютом. А теперь мне показалось, что я попал в забытый богом ад.
Дул ветер, полный колючих снежинок… Уж не к нему ли взывал детский хор? Тогда испуг в голосах становился понятней.
Мое тело, одетое в дурно сшитый и грязный камзол, было обмотано тряпками, защищающими от ледяной стихии. Голову покрывала шапка с длинными ушами, закрывавшими щеки от ветра. Мои руки в рукавицах лежали на неподвижной железной скобе, и я чувствовал холод металла сквозь грубую толстую ткань.
Но эта кажущаяся суровость была, в сущности, блаженством по сравнению с вечным проклятием тех мест, откуда я только что выбрался. Зажмурив глаза, я стал крутить на четыре такта – и вскоре понял, что это благословенное действие не только утишает ум, но и помогает согреться. Последнее, однако, далось бы проще, не будь я так голоден.
Через некоторое время я убедился, что новое пристанище надежно и меня не унесет назад в бестелесность. Тогда я решился приоткрыть глаза и стал понемногу осматриваться по сторонам.
Неподалеку возвышалась деревянная башня с красным кирпичным фундаментом. На ее вершине были укреплены лопасти – как на ветряной мельнице. Они неспешно вращались.
Мимо рам проходила заснеженная дорожка. Вдоль нее стояли большие расписные щиты вроде тех, что украшают улицы во время праздненств и карнавалов. На некоторых были надписи, на других – рисунки.
На щите напротив моей рамы был изображен седобородый муж преклонных лет, засунувший большие пальцы за поясок темной рубахи. На голове у него была мягкая круглая шапочка, делавшая его похожим на почтенного негоцианта. Рядом художник нарисовал черную крутильную раму с двумя колесами – первое было странно большим, второе совсем маленьким, но рама и руль весьма походили на те, что служили мне опорой.
Под изображением была надпись:
Толстой упоминался в «Аффидавите» – понятно, почему его портрет поставили так близко к рамам. Сперва я прочел слова «Круга чтения» как «Кручения», осознал ошибку, потом сообразил, что большой ошибки тут нет – и даже удивился, как тонко я понимаю язык Чистилища.
Рядом с Толстым высился другой щит, где соседствовали две картины, выписанные в мельчайших деталях с великим искусством.
Одна изображала просторный подземный ход с рейками для тележек на полу, как делают в некоторых рудниках – только рейки были не деревянные, а из ржавого металла. По подземелью шла толпа мавров с длинными ножами и железными палками в руках. На их шеях висели одинаковые украшения – колеса как на крутильной раме Толстого, только маленькие.
На другой картине видны были обрывистые островные берега белого камня. Их штурмовали с бесчисленных лодок все те же мавры с колесами на шеях. Они карабкались вверх по длинным лестницам, и было их так много, что делалось страшно.
Картины разделяла косая красная надпись:
Между расписными щитами и крутильным рядом появилась процессия. Впереди шел вертлявый мужчина в ярких пестрых лохмотьях. Над его бритой головой поднимался голубой гребень из волос, украшенных разноцветными перьями. За ним шли прихвостни – жирные раскормленные мужики.
Я понял, кого вижу. Это был местный
Я знал про эти души много такого, чего не помнил в Вероне. Несмотря на свой хилый вид, петух был самым грозным здесь бойцом (если, конечно, не считать боебаб-стражниц), и никто из мужчин не мог ему противостоять. Но выходило так не из-за его силы, а из-за слабости, наведенной на остальных мужей через контрольную пломбу в голове. Такая же стояла и у меня…
Двое ближайших к петуху сявок несли по большому шару из грязного снега. Это были
