Кругленький, лысый продавец вертелся вокруг Нины, что шмель над цветком, хватал за рукав. Показывая вышивку, он закатывал глаза, причмокивал и подмигивал:
– Ты смотри, смотри! Да потрогай! Такого шелка нигде не сыщешь! Ты для кого выбираешь-то? Никуда больше не ходи – здесь все купи. Никто тебе лучше цену не даст!
Тараторит, ахает, вьюном вокруг нее мельтешит да приплясывает – ну чисто мим, что на русалии21, да брумалии в город приезжают. У аптекарши аж голова кругом пошла.
Насилу Нина отбилась от продавца когда наконец подошел богатый покупатель, за которым шли нанятые носильщики, увешанные тюками. И продавец кинулся обслуживать и обхаживать более выгодного покупателя.
– Что ты ищешь, почтенная, – спросил тихий голос за спиной.
– Обернувшись, Нина увидела пожилую горожанку, одетую скромно, но аккуратно. Стола по краю была украшена искусно вышитой темной нитью каймой.
– Ищу того, кто может рассказать про вышивку с птицами, что по подолу туники делают. Ты, случаем, не мастерица? Может, подскажешь, где такой узор найти да купить можно. В какой эргастерий мне зайти лучше?
Мастерица окинула взглядом Нинину простую столу и скромно украшенный мафорий.
– Сложное шитье, с птицами, со львами, да со змеями крылатыми только богатые клиенты заказывают. На далматиках22 и мафориях, на плащах такой узор нынче модный. А вот на туниках такое редко вышивают, если только на шелковой, но это сама понимаешь, не каждый заказать может. Такое во дворце чаще носят. А для кого ты спрашиваешь, госпожа?
Нина смутилась. Врать она непривычная, а правду сказать – ну как слухи поползут лишние. А вдруг мальчонка перепутал что? С дворцом шутить плохо, не успеешь оглянуться, как в подземельях окажешься. Отговорилась Нина, что на прохожем увидела да захотела себе такой же узор. А почтенная мастерица ей, неразумной, все объяснила, так что Нина не будет больше на красивую вышивку рот разевать.
Мастерица покивала, спорить не стала. Сказала только где ее найти можно, если вышивка понадобится. На том и распрощались.
Все еще перебирая в голове как же ей теперь узнать про тунику, Нина направилась в пекарню к подруге своей Гликерии. Нет ничего лучше аромата свежего хлеба, когда достает его добрые руки из печи, прикрывают чистой обсыпанной мукой тряпицей, проверяя попутно, достаточно ли похрустывает корочка. А какие сладкие лукумадесы печет Гликерия… Нина прямо и заходить порой боится, соблазн ведь велик, не удержишься и съешь, да не один и не два.
Нина старается в еде быть умеренной, знает, что кто следит за тем, чем брюхо набивает, тому и аптекари и отвары не нужны. Тело само частенько себя лечит, если ему не мешать. Но в пекарне разум у Нины становится неспешным и рассеянным, в грех чревоугодия погруженный.
Войдя, Нина привычно направилась вглубь небольшого помещения. Никто ее не встречал у порога, видать отпустила помощников Гликерия в честь воскресенья. А Феодор, должно быть, из церкви еще не вернулся. Он ходил на заутреню в церковь Святых Апостолов, что неподалеку от пекарни. Там он часто с батюшкой беседы вел неспешные, благостные.
Пока глаза привыкали к сумраку крохотной таверны после яркого солнца, Нина неспешно прошла к невысокому столику, где обычно и встречала покупателей пышная красивая хозяйка. Там никого не было.
– Гликерия, – позвала Нина. Заволновалась, не случилось ли что?
– Но скоро Гликерия вышла из-за занавески, подошла, потом, зачем-то перекрестившись, тяжело опустилась на стул.
– Что случилось-то? Ты что-то сама не своя, – нахмурившись спросила Нина.
– Ох, – махнула рукой Гликерия. – И ко мне сикофант приходил…
Нина молча вопросительно смотрела на подругу. Та встала, подошла к корзинам с хлебом и сладостями, начала поправлять их, да одергивать холстину, что прикрывала товар. Нина подошла, взяла за руку:
– Да рассказывай же! К тебе-то зачем?
Гликерия зашептала оглядываясь:
– Раб из дворца сбежал, ищут его. Все таверны обошли, до меня добрались.
– Чушь какая-то. Во-первых, откуда у раба деньги по тавернам ходить. А во-вторых, ты чего так разволновалась-то? Ну сбежал раб, первый раз что ли?
– Он, говорят, помощником был у дворцового повара по сладостям. Думают будет искать, где бы подработать. Искусный вроде очень.
– А ты-то причем?!
Хозяйка пекарни вздохнула. Нина рассердилась:
– Ой, не томи, подруга. Знаешь, что ли, где он?
Та молча прошла вглубь, открыла дверь, ведущую на задний двор с печами, направилась к сараю в дальнем углу, где хранились припасы. Нина, подхватив корзинку, прошла за ней, прикрыв за собой дверь.
В сарае, не видя еще ничего после яркого солнца, Нина услышала шорох и повернулась к стене, заставленной мешками. Поджав ноги и обхватив их руками, на полу сидел мальчик лет тринадцати. Спутанные влажные белокурые волосы прикрывали плечи. На шее поблескивал витой серебряный ошейник. Огромные глаза придавали его виду какой-то неземной облик. Руки были покрыты синяками и царапинам. От жалости Нина охнула.
Но тут же всплеснула руками и, повернувшись к Гликерии, зашипела:
– Ты что это надумала?! Ты забыла, что за укрывательство рабов полагается?!
