А вот и Полетта полностью

Раньше, когда ты еще была здесь, мама не так всего боялась. А теперь она все время хочет, чтобы мы были рядом с ней, а если упадем или там насморк, так она сразу думает, что мы тоже умрем. А нам от этого совсем не весело. Надеюсь, у нее это не слишком надолго.

Дед Ги грустный, но старается ничего такого не показывать, когда мы у него. Хочет, чтобы мы думали, будто все нормально. Иногда он пытается рассказать всякие шутки, но они не смешные, и мы не всегда смеемся.

Мирей тоже делает вид, что ей совсем не грустно. Только я один раз слышал, как она плакала ночью. Это же нормально – плакать, когда у тебя больше нет любимой или мамы. Я бы, например, плакал, если б потерял свою. А вот если папу, то ничего такого. Вот, бабушка Габи, я все написал.

Если захочешь ответить или чего-то мне сказать, было бы здорово, если б ты появилась в моих снах.

Я постараюсь вспомнить, когда проснусь утром.

Целую тебя крепко-крепко.

Подпись: Людовик.

Твой дорогой внучатый племянник, который ужасно тебя любит.

Малыш Лю хочет, чтобы я написал в письме, что он тоже тебя целует. Я видел рисунок, который он для тебя нарисовал: бабочку.

А еще, сама увидишь, у него не подпись, а полный отстой.

ЛююИбн

Одиннадцать часов.

Симона и Гортензия ждут уже битый час, сидя на стульях, поставленных прямо напротив двери. Они вяжут.

Утром они встали раньше обычного. Симона сначала подбросила дров в печь, потом поставила на конфорку кофеварку со вчерашним кофе – разогреть. Потом, шаркая стоптанными башмаками, вернулась в спальню к Гортензии, и вместе они достали из шкафа свои черные платья, вязаные узорчатые кофты, шерстяные чулки, пузырящиеся на коленях, теплые сапоги и зимние пальто с воротниками из искусственного каракуля. Давненько они не видели дневного света, эти шмотки. И попахивали затхлостью и немного нафталином. Гортензия попыталась вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как они… Но не успела даже додумать вопрос, как Симона уже ответила:

– Ровно год. Когда Альфред умер.

– Альфред? Это еще кто такой был?

– Он же скобяную лавку держал, ты что, Гортензия, ну-ка вспомни!

В этот момент на кухне вскипел кофе, и Симона поспешила снять кофейник с плиты, а Гортензия двинулась за ней, выкрикивая писклявым голосом: Как вскипемши, так пропамши! Конечно же, ее это разозлило. Вскипемши или нет, они все равно его выпили. Он был невкусный и подсластить было нечем. Забыли вписать в последний список покупок. Что поделать, у Гортензии провалы в памяти.

На подоконнике за стеклом возник хромой кот с наполовину оторванным ухом и принялся душераздирающе мяукать. Симона открыла ему и повысила голос, чтобы в соседнем доме было слышно:

– Проголодался, бедняга, да? Ну, заходи, сейчас мы тебе молочка-то плеснем. От беда, ну прям беда.

Притворяя окно, она продолжала бурчать:

– Они готовы голодом его уморить, бедную животину. По мне, так у некоторых камень заместо сердца.

Налив ему в большую миску молока, обе уселись рядком посмотреть, как он лакает. Он не торопясь доел, разгладил усы и утер подбородок. Но когда он собрался запрыгнуть на колени Симоны за своей ежеутренней порцией поглаживаний, она поднялась, довольно резко его оттолкнула и снова открыла окно, выдворяя его наружу:

– Пшел вон! Завтра придешь, тогда и поглажу. Еще чего! Этак мы из-за него опоздаем, из-за паршивца. Гортензия, уже девять, господи! Надо пошевеливаться.

И заперлась в туалете. Гортензия бросила взгляд на памятный листочек, приколотый рядом с буфетом. Девять часов: попугаи. Девять десять: привести себя в порядок. Так она и думала. Открыла клетку, поменяла воду, насыпала свежую порцию проса. И принялась смотреть, как птицы склевывают зерна.

Тут-то на нее и нашло очередное затмение.