Вскинула руки, зовя из-под земли корни, с неба – звёзды, от всего Леса – силу. Всю себя вывернула наизнанку. С криком бросилась на Обыду, а та застыла, мигнула, пропала и вот уже вновь появилась за спиной. В тот же миг ещё одна Ярина возникла перед лицом Обыды, а та, что бежала на неё, обернулась рыжим колесом, разбрызгивая искры, помчалась быстрее.
Не сражение это было – танец. Оттого, что обе яги весь Лес чувствовали. И друг друга через него чувствовали едва ли не лучше, чем себя самоё. И боль каждой чужой была болью, и чужая боль – своей.
– Бед натворишь, визьтэм! Отступись! Не готова ты, не примет тебя Лес, Ярина!
Чёрное лезвие кольнуло в горло. Дыхание перехватило, весь мир сузился до сияющего острия, и мысли понеслись вскачь. Дохнуло тёмным крылом, мраком с той стороны Изрубья. Отнялись руки, онемели губы, Ярина встретила чёрный взгляд яги, со всей силы почувствовала и Лес, и жизнь, и землю, и небо. Толчком, болью вытянула изнутри силу, отвела остриё, мелким градом бросилась на Обыду.
Проскакал с гиканьем, разгоняя град, Тём-атае. Срубил с неба самые тёмные сумерки, надеясь остудить яг, успокоить. Но на поляне только жарче стало, запылали, треща, костры, яблони опустили ветви и занялись сухим пламенем.
Всю ночь бились бывшая яга и будущая. А когда погасли звёзды и стихла буря, Ярина с руками в крови по локоть шагнула из руин, из вздыбленной земли.
Обыда в последний раз поднялась во весь рост, страшно закричала – так, что Керемет отвернулся от поляны и вздрогнул на той стороне озера Звон Вечерний. Выше яблонь выросла, выше сосен; полыхнуло красным в глазах, почернел огонь, и посыпались с груди монеты, звеня, на лету обращаясь в пепел. Долгая тень легла на Лес. Ярина отступила, запнулась о корягу, упала…
Щекой вжало в землю. И такая навалилась усталость, и такой покой, что век бы лежала. А потом совсем у лица мелькнул наливной бок яблока: без морщинки, без пятнышка.
Тишина встала во всём Лесу.
Ярина протянула руку – пудовую, непослушную. Чуть-чуть не хватило до яблочка, близко, а не достанешь. Совсем как луна из горницы. Чуть-чуть. Чуть-чуть ещё… Пальцы прошлись по земле, оставили борозды, чёрные комки забились под ногти.
…Ярина почти дотянулась, когда День с клёкотом рухнул с ветки, схватил яблоко, обжигаясь, проглотил и упал замертво.
Полоснул по крылу солнечный луч, но не превратил птицу обратно в мо́лодца.
Повалили с неба лебединые перья – густые, сладкие, мягкие, ледяные.
Чувствуя, как зазвенело вокруг от внезапной пустоты, Ярина поднялась и увидела, что стоит на берегу речки. Снег кружил, летел на скользкие камни и в чёрную воду. Далеко на реке, теряясь в тумане, качалась лодка.
– О…быда! – сбивчиво позвала Ярина. Вода ловко разнесла крик над волнами: «Быда… быда… беда…»
– Обыда! – ещё громче, дрожаще-звонко крикнула Ярина.
Лодка замерла посреди речки. Три ольхи, по самую развилку в воде, свесили чёрные ветви, отражавшиеся в ряби, как пальцы ведьм. Гулко закричала ворона, и Ярина заметила, как первый ледок тронул берега; вздохнула, дремля, старая дорога.
Ярина сощурилась, изо всех сил вгляделась вдаль. Ветер играл подолом, силился растрепать волосы.
– Быда… – разлетелось над водой.
Ярина сорвалась с места и побежала – к каменным мосткам, от которых отчаливали, не думая возвращаться. Сдёрнула сарафан, путаясь в пуговицах, стянула через голову и в одной сорочке бросилась в волны. Те только в первый миг резанули ледяным ножом, а спустя удар сердца обняли душистым теплом, совсем как в бане. Пахну́ло щепой, малиной, защекотал босые ступни грубый половик, печь дохнула уютным жаром, а на столе в горнице уже отдувался самовар, трещала лучина, и гора пирожков, сладких, с присыпкой, ждала Яринку в награду за труды…
«Ӟеч», – приговаривает Обыда, гладит по косам. Сухая ладонь цепляется за волосы, Ярина выворачивает голову, заглядывает в глаза. Есть ли там, в глубине взгляда, те, другие? Обыда улыбается непривычно ласково и печально. Смотрит на Ярину, а видит – кого?.. Приговаривает медленно и спокойно: «Ӟеч. Ӟеч…»
Достаёт из кармана леденец, протягивает – прозрачней кваса, слаще сахара. Карамель растекается на языке – маковая, медовая. Горчинка пощипывает. «Шудэ́з, дэлэтэ́з, вань[99], - шепчет Обыда. – А ты спи, спи, глазастая. Смотришь, ровно соловушка к ночи. Дай голове отдых…»
И хочется уснуть, и жалко: на столе пироги и чай, от лучины по брёвнам зелёные тени, и Обыда затягивает сказку про древних молодцев, про золотых царевен, про синюю ступу и праматерь Инмара, про обереги, топи, про то, что в Хтони есть запретная тропа – кто на неё встанет, тот все ловушки минует, всю тьму пройдёт нетронутым, беспечальным, в самое сердце Чёрного Пламени придёт, но только никогда после не будет у него ни радости, ни страсти, ни слезы, ни улыбки. Но зато станет он…
Каким станет – нет сил дослушать: слипаются глаза, тяжелеют веки. И Обыда наклоняется, накрывает тяжёлым одеялом: спи, Яринка, спи, Лес и царевны с тобой.
