И утягивает в ночь, в сладкую дрёму, в ласковую тишину, и ветер дышит так, что гнутся ели, и шепчутся волны, и вода обнимает, тянет вниз, вниз…
– Яга! – последним вздохом разнеслось над водой.
Последней вспышкой мелькнуло: «Нельзя в эту реку, в неё дважды не окунаются, впервые и навек, пропало, всё пропало…»
– Ах ты бестолочь!
Вцепились в плечи до боли, до крови острые когти; крепкие руки ухватили за пояс, увлекли вверх. Ярина забилась в воздухе рыбой, задыхаясь. Вода вперемешку с песком потекла с волос, с рубашки, ил залепил глаза, запахло снегом и гарью, тишина давила на уши, сжимала в комок, и только грозный крик нарушал её, а после прибавилась брань – да такая, за какую Обыда высекла бы без зазрения совести. Впрочем, она и сама ругалась недавно на чём свет стоит – а на что, на кого?.. На неё, Яринку… Натворила что-то… что-то ужасное сделала, непоправимое…
Ярина опомнилась только на берегу – там, где от камней отступал лёд, где шуршали уже бледные, но живые листья. Тём-атае шептал, держа её за запястья, вытягивал отовсюду жизнь, вдыхал её в Ярину.
Не помня, как ломит руки, как щиплет глаза, она приподнялась на локте. Тут же упала, но успела заметить, как уходит вдаль, ближе и ближе к другому берегу, лёгкая лодка.
Ничто уже было не страшно. Ничто не болело. Никакой думы, никакой боли. Берег отдалялся, ивы растворялись в белизне, и лодку покачивало, пеленало в туман. Ничто уже было не страшно.
Обыда сложила на груди руки, мягко улыбнулась. Не было ни воспоминаний, ни яркого света. Даже цвет приглушило, осталась одна прохлада, без зла, без горечи. Вода трогала борта, вела лодку дальше, глубже…
Один только плач Ярины царапал слух.
– Не реви, глазастая, – собравшись с силами, попросила Обыда.
Легко, легко сделалось на душе и на сердце. Тело стало невесомым, как птичье пёрышко. Домики Шудэ-гуртын отразились в светлой воде, мелькнула на берегу знакомая фигурка с рыжей косой, пошёл крупный снег. Но и холода больше не было. Дальше, дальше уплывала лодка. Только покой. Бескрайний свет, тишина, волны. Никаких дум… Никаких тревог.
– Хватит уже. Не реви…
Шудэз, дэлэтэз, вань.
Отмучилась своё. Оттревожилась. Отучила. Отберегла.
Спи, прежняя яга. Лес и царевны с тобой.
Голос Ярины наконец стих. Обыда легонько вздохнула и закрыла глаза.
Ещё теплилась нить между ними, когда Обыды не стало.
Отплывшая лодка вырвала кусок, оставила в Ярине великую пустоту: нить, бывшая с нею всю жизнь, бывшая как сама жизнь, – оборвалась. Острая, животная боль – как у раненого медведя. Ужас – как под бездонным небом в снежном лесу.
…В полной тишине, в умытом рассветном сумраке шла Ярина домой. Лес замер: не щебетали в траур по Дню и Обыде птицы.
Зашла в родную избушку. Здесь пряталась от старых страхов, здесь училась, здесь с Обыдой варежки вязала, леденцы грызла. А теперь тишина такая, что давит на уши, на душу. Не скрипит метла, не поёт в чаще Гамаюн, не скребётся Коркамурт, не слышно плеска русалок. В окна гарь глядит, выжженная опушка. А руки – в крови.
Бросилась отмывать, но кровь только въелась глубже в пальцы, в лицо, в шею, пошла розовыми лепестками по коже.
– Качнула Равновесие, – как наяву услышала Ярина голос Обыды. – Конец теперь ему.
Зашептались, пробуждаясь внутри, чужие яги – слабые ещё, тихие. Ярина сумела унять их поначалу – и вдруг упало на плечи, пригнуло к земле всё, что случилось.
Все годы в Лесу развернулись влёт.
Ярина обернулась. Поняла, что натворила. Окаменела от ужаса.
…Так сама вела первые гладиолусы к солнцу, к свету; дорожку сыпала крошками и пыльцой, нашёптывала, подкармливала, гладила лепестки. Тянула вверх – а они ушли вглубь, к корням, и цветы распустили под землю, в чёрные лабиринты сырой почвы. Всё было к тому, чтоб бутоны вспыхнули ввысь, к небу. А они ушли вниз. Как сама Ярина.
– Что теперь? – тихо спросила она. Слабо позвала: – Корка! Корочка…
Домовой не откликнулся. Никто не откликнулся.
Взошло солнце – дикое, красное, растопив тучи. И не скрылось и в полночь. И не запели в тот день птицы, и поднялась метель – лютая, зимняя. Всю ночь Ярина просидела у самовара, и мелькали в памяти пещера Кощея, озёрные коридоры, бездыханные русалки, Сирин, обернувшаяся змеёй… Плачущая Обыда.
– Что теперь?..
Упёрлась локтями в стол, лбом – в кулаки. Сквозь путаные тяжёлые мысли, сквозь вязкий мрак пробивалось: «Конец Равновесию».
Не может такого быть.
Лжёт Обыда.
Ярина ведь не этого хотела, губя Лесных тварей. Не этого вовсе! Хотела только, чтобы обе, обе остались!
– Я силу лишнюю хотела из Леса убрать. Думала, если не станет других волшебных тварей, на нас с тобой останется! И обе сможем остаться. Обе! Обыда!
Никто не отозвался.
– Обыда!..
Качнула Равновесие. И время заморозить не подумала… И о том, что царевна вмешаться может, не подумала! А лето мелькнуло одним мигом – красным, натянутым, как тетива, сжатым, будто узел. О Равновесии ли мысли, когда убивать страшно, а умирать ещё страшней?
Всё зря. Всё напрасно…
Бросилась к Обыдовой книге, не зная, как вернуть, что делать. А книга-то и не открывается – запечатана.
