Обожгло печатью руки. И тотчас всколыхнулось в памяти, совсем как когда Белым Пламенем обожглась:
– До Мёртвого колодца не добежишь, до Живого тем более.
Нужна настоящая вода: Живая, Мёртвая! Чтоб оживить Кощея, Вумурта, всех Лесных тварей… Чтоб вернуть Равновесие. Такая нужна вода, какую только в Хтони найдёшь.
Ярина подбежала к чёрной двери, застыла. Помедлила мгновение. Стоило протянуть руку, как дверь, будто изморозью, покрылась тончайшей сталью в узоре из лебяжьих перьев. Прошелестел День:
– Не ходи в Хтонь!
Ярина закрыла глаза, заткнула уши, растопила сталь, толкнула дверь. Скрипнули древние рассохшиеся доски, легко на смазанных петлях отошла створка, зацепила косяком каразею на старом зеркале. Ударило сырым вихрем.
Яга оглянулась – отразилась в зеркале девушка со свечой. Обернулась – стоит она на крыльце, на пороге заросшей мрачной тропки. Отзываясь на качающийся огонь, вспыхивают в чаще болотные цветы. Стонут над головой сосны.
– Не ходи, Яринка! – крикнула сквозь зеркало смутная фигура из-за спины. – Не ходи в Хтонь, глазастая!
Обожгло висок; Ярина вскинула руку, а когда убрала – к пальцам пристал золотой волос. Соскользнул на землю и блестящей нитью потянулся вперёд.
Ярина схватила прислонённый к стене железный посох, ступила на тропу. Оглянулась в последний раз на избушку – трещат ходики, шипит самовар, полыхает сквозь слюдяное окно ночное солнце.
Захлопнула дверь и побежала вперёд по нитке, вжимая голову в плечи, ёжась от ветра.
Одно мгновение длилась тишина во всей Хтони. А затем поредел туман, и волны понесли лодку к чёрной Калмыши. Три поворота осталось притоку, прежде чем впасть в мать-реку.
– Обыда?
Обыда поднесла к лицу ладони, протёрла глаза. Осмотрелась в молочном мареве. Резко выдохнула: руки стали полупрозрачные, с едва заметным красно-чёрным узором.
– Не бойся, Обыдушка.
– Остромира?.. Что со мной? Остромира?..
Обыда взялась за борта, села в лодке. Легко было двигаться, не тянуло поясницу, ушла привычная тяжесть. Недоверчиво распрямилась – и вправду, руки лёгкие, ноги сильные, и с плеч словно упало давнее, давящее. Кажется, так бы вскочила да побежала.
– Потерпи, егоза, – засмеялась из Безвременья наставница. – Доплывёшь к нам – тогда побежишь.
Сжалось сердце. Ягово Безвременье. Вот оно, за третьим поворотом.
Обыда опустила плечи, обхватила колени. Холодно стало и пусто.
– Никак разрюмилась, Обыда? Разве на одном Лесе свет клином сошёлся, разве жизнь на Великой Калмыши кончается?
– А как ещё? – тихо спросила бывшая яга, покидая Лес.
– Ты в Безвременье ещё и глазом не заглянула, а уже наперёд решаешь, – сердито, до того знакомо произнесла Остромира, что защемило сердце.
Обыда оглянулась, ища её взглядом; но только туманные берега стояли вокруг, только камыши, да купальница, да птичий переплеск. Откуда тут птицы-то?..
– И на девочку свою не сердись, – донеслось сквозь туман.
– Не сердись? – воскликнула Обыда. – Не сердись?! Остромира! Она едва Лес не перевернула, и неясно ещё, сдюжит ли поправить. Она всё забыла, чему я её учила! Она меня… на меня… – Голос упал до шёпота. – Руку подняла.
– А ты бы на её месте что сделала? Неужто овечкой покорной помереть согласилась?
