Керемет мигнул, марево в его руках рассы́пало искры, и тут же поднялся такой ветер, что заложило уши. Развернулись широкие тяжёлые крылья, взметнулись, заслонив полнеба, и целый дождь мелких пёрышек пролился на Ярину. Пух забился в нос, попал в глаза.
– Неужто-таки не вылететь? – насмешливо спросил Керемет.
– Ни одному мертвецу из Хтони не выйти, – прошептала Ярина.
– Это тебе Обыда сказала, а Обыда ведь – всего только голова среди яг, да и то ненадолго, выходит уже её время. Древние яги, те, что за грань перешли, они бы тебе иного порассказали, но не допускает тебя до них Обыда, бережёт. Поди, и лиц их не показывала?
Ярина качнула головой, чувствуя, как выскальзывает из слабых пальцев плесневелый венок.
– А ты загляни в её зеркало, когда она сама туда смотрит. И увидишь… Ты меня испугалась, юная яга? А ведь меня нечего бояться, у меня всё на виду: что прежние лица, что медные перья, что твоё сердечко. Это я́ги всё прячут, всё норовят выглядеть, точно люди, даже тут, в Хтони…
– Зачем ей прятать? – с силой закусив губу, чтобы прорезался голос, спросила Ярина. – Всё ты врёшь. Ничего она от меня не прячет!
– Прячет, да ещё как, – развеселился Керемет, поигрывая золотым сгустком, с которого стреляли в озеро солнечные искры. С каждой новой искоркой всё сильней кружилась голова, слабей становились ноги. – Прячет своё прошлое, прячет твоё будущее. Да и прошлое твоё не больно-то в охотку тебе показывает. А я покажу… Покажу. И дом твой покажу, и мать, и бабку родную. А знаешь ты, юная яга, что там, за Передним лесом, у тебя и сестра уже народилась? А другая твоя сестрица, сводная, здешняя, тут же, в Хтони померла, в самое Пламя угодила. Не сумела ягой новой стать. А Обыда ведь одной ногой на той стороне уже, и без ученицы остаться – что Лес мне в пасть бросить. Но коли я тебя сейчас съем, она ведь новую раздобудет да и горевать сильно не станет. А коли ты сама согласишься домой улететь отсюда, то…
Керемет сжал пальцы, плотоядно полыхнули глаза, и Ярина задохнулась, словно кто-то вокруг горла обвился и давит.
– Сахарная какая, – прохрипел Керемет, ослабляя хватку. – Видать, сильно Обыда с тобой нежничает, раз ты хрупкая, как бутылёк со свечкой. Нежничает, боится. И от холода моего тогда тебя защитила. Помнишь, как мёрзла ты, только в избу попав? Крохотная была, да и теперь былиночка, веточка на ветру. Ничего, время своё возьмёт… Возьмёт…
Шумели осины, накатывала, скрипя галькой, Калмыш, а Ярина стояла и сама не понимала, как ещё на ногах держится – словно воздух сгустился за спиной, не давая упасть ни назад в реку, ни вперёд в озеро, в ноги многоликому Керемету.
– Станешь новой ягой – станешь главной среди яг, как теперь Обыда, – сквозь звон доносился до неё свистящий шёпот. – Главной, да не одной. Узнаешь ещё, как тяжело, когда в тебе чужие судьбы маются, чужие напевы… А хочешь, сейчас тебе покажу? Хочешь узнать, что ждёт тебя, если с Обыдой останешься? Понравится – уходи на все четыре стороны, я тебе и дорогу короткую до избы укажу. А не понравится – унесу тебя в твой город, в твоё гнездо…
– Я… я не буду ягой… я царевной, – едва шевеля губами, выговорила Ярина.
Керемет захохотал, как закаркал. Целая стая закаркала следом – сухо, будто камни и кости пересыпа́ли.
– Ничего про них не знаешь, а уже всё решила? Ну так я тебе расскажу… Яги из Леса в Хтонь чёрную дверь открывают, смертных пропускают. А царевны, наоборот, из Хтони в Лес – тех, кто умер уже да заново пожить достоин. Мало таких, тонкая у царевен работа – будто ниточки золотые скручивают веретеном да по Хтони тянут… Кого удастся мимо меня провести, а кого не удастся. – Керемет снова захохотал, костяные когти застучали по сырой коре. – Лучшие только, самые светлые, самые ясные души обратно выпускают – тех, кто Лесу ещё пригодиться может. Пропускают ниточку золотую через ушко Инмаровой иглы, во-он там, высоко-высоко… – Керемет задрал клюв, указывая на крону Луда, под самые тучи. – А после, ежели мимо меня проскользнёт ниточка, ежели не ухвачу, возвращается в Лес, оборачивается заново человеком ли, другим ли каким существом. Только с ягами такое никогда не выйдет, у всех яг один конец – бесконечный, вечный…
Ярина обняла себя руками – ветер хлестал по щекам, раздувал рукава, зябко было после реки. Слушала Керемета, как зачарованная, не могла оторвать глаз, хоть и жгло всё внутри от его взгляда. Жгло – да не согревало.
– Царевны – отражения яг. Не зря они свой сад и в Лесу, и в Хтони раскинули. В саду они память людскую хранят, розмарином[46] проращивают. Ты как раз мимо него прошла, а после в Калмыш окунулась. Жди теперь воспоминаний! Если раньше изредка мерещилось, с трудом прорывалось сквозь Обыдовы-то преграды, то теперь рекой хлынет, оглянуться не успеешь, как вспомнишь, кто ты такая, как назад захочешь. А я тебе сейчас предлагаю: унесу, никто и не узнает, и время ворочу, в колыбельке окажешься…
