Шептал, шептал он, шелестел лес, горели огоньки мелких глаз, а у Ярины перед глазами опять – синие бусы, розовая куколка, венок из жёлтых цветов. Крепче сжала упругие стебли, тронула пальцем пышную шапку, стебель ткнулся срезом в ладонь, оставил молочное пятнышко…
– Одуванчик, – растерянно, нежно вырвалось из груди.
– Ярина! – раздалось откуда-то разъярённо, отчаянно. – Яринка!
– Ишь ты, прилетела-таки, – злобно зашипел Керемет, зажимая в руках золотой клубок. – Ну! Выбирай, юная яга, если хочешь вернуться, чтобы ни Леса, ни Хтони, ни избы чёрной, ни всадников, чтоб мамка с папкой рядом, – надень венок!
Надень венок, Риночка. Гляди какой: как солнышки маленькие. А дома расплетём, поставим в воду, будут цветочки…
Руки сами потянулись к голове, лёгкие, невесомые. Серые цветы коснулись кос, пеплом осыпались на густые волосы. Ярина закрыла глаза, против воли блуждала по губам улыбка.
– Ну! – склоняясь, накрывая её синей плотной тенью, шепнул Керемет и вдруг затих. Растерянно, недоверчиво, по-птичьи прокричал: – Надела… Надела, девочка… Скажи теперь «Полетели!» – и полетим! А нет – так дай хоть дохнуть на тебя, отдай свой свет, ты ведь ягой хочешь стать, ягой али царевной, всё одно, свет тебе мешает только, только с толку сбивает…
– Ярина! – услышала она над самым ухом. – Не смей! Не смей!
Что-то стукнуло по лбу – продолговатое, тёплое – и скользнуло за пазуху.
– Подарочек на память тебе, будущая яга… Поумнеешь – разберёшься…
Чьи-то руки, цепкие, жёсткие, оторвали от земли, стряхнули с головы пепел. В тот же миг вернулась в грудь тяжесть, Ярина поняла, что едва дышала всё это время. Вдохнула глубоко, и чуть не вытошнило от сладковатого сенного запаха. Распахнула глаза, охнула, и вот уже словно кувырнулось что-то в животе, в груди, и знакомым сухим теплом потянуло сзади. Ноги наконец перестали держать, и Ярина кулём повалилась на дно ступы, откуда не было видно ни чёрного неба Хтони, ни рыжих глаз Керемета, ни его сизых крыльев и сотен лиц.
Резкими толчками неслась ступа, летела так, что не успевала отразиться в водах Калмыши, не поспевали за ней брошенные вдогонку перья-кинжалы, не дотягивался тугой ядовитый вьюн. Только у Золотого сада Ярина пришла в себя, вскинулась. Тяжело, незнакомо билось сердце, и голова была чугунной, в глазах всё никак не рассеивалась муть.
– Дотронулся до тебя, окаянный, – бормотала Обыда рядом, судорожно работая помелом. – Сердце в лапах подержал, сколько силы выпил, сколько дней… Ничего, ничего. Ты ему ещё дашь отпор, Яринка. Всё, глазастая, всё, домой летим, домой…
А дальше то ли сон был, то ли явь, то ли тёплая память, только вдруг Хтонь исчезла, и Ярина зашагала по ветру, глядя под ноги. Полетел со всех сторон снег, но она ступала твёрдо: закусив губу, выхватывала глазами широкий лист, прыгала на него, едва наступая, быстро перескакивала на следующий.
Снизу бежала лиса, сзади роем летели осенние бабочки. Синий мотылёк сел на локоть, Ярина тряхнула рукой и потеряла равновесие. Обыда в избе охнула, рванулась – поймать, подхватить, – но Ярина и сама справилась: успела, взглядом сорвала с дуба горсть разлапистых листьев, подстелила под ноги, по самому краю прошла воздушной тропой. Засмеялся ветер. Поднялся ласковый душистый дым, медведи высунулись из берлог, в последний раз перед зимой приветствуя будущую хозяйку. Ярина смеялась, наклоняясь, гладила пушистые головы, свалявшуюся шерсть. Лисы тащили гроздья рябин, юркие ящерки несли на спинах пшено и ягоды бузины.
Домой Ярина вернулась другой походкой: лёгкой, танцующей, с целой корзиной лесных даров. Обняла вышедшую на порог ягу, привстала на цыпочки, шепча в ухо про лесные чудеса. Похвасталась:
– По самому краешку прошла – не упала!
Скинула на крыльце мокрые, в грязи, в приставших листьях чёботы[47]. «Ступня-то выворачиваться начала, – приметила Обыда. – Не по-человечьи. По-яговски…» Вздохнула, а сама кивнула, гладя Ярину по спутанным волосам:
– Молодец. Так и беду свою по самому краешку обойдёшь, когда час придёт. Обойдёшь и не рухнешь.
…Ярина подняла голову – а сверху, далеко, мелькали звёзды, ели норовили залезть лапами в ступу, и пахло гнилью и хвоей. Обыда работала помелом, и ступа споро и яро неслась домой. Ярина сунула руку за пазуху, нащупала то продолговатое, что швырнул вслед Керемет. Шарик не шарик, яйцо не яйцо… Хотела показать Обыде, но не успела – утащило, уволокло в сон.
Двор показался до того родным, что Ярина едва не разревелась. Память, нахлынувшая было в Хтони, отошла, как волна прибоя, оставив смутные лужицы, бледные пятна.
