Боль ушла. Тяжесть ушла. Огонь погас. Свет погас во всём мире, остался только смех, ласковый, звонкий, Риночка, бусики, да, бусинки, вырастешь – подарю тебе настоящие…
Калмыш обхватила гостью за пояс, увлекла на середину так быстро, что Обыда и глазом моргнуть не успела, и понесла по тёмной воде, под мостом, и ветви рябин раздвинулись, показывая звёзды. А когда остановился поток и Ярина вынырнула на поверхность, – всё вокруг засверкало чернью и серебром, и густая крона раскинулась над головой кривой сетью. От реки к тучам тянулись древние стволы, цепляли листву и клочья мглы; тут и там показывались из воды илистые острова. Ярина выбралась на место посуше, огляделась. Внизу – подтопленные ветви, гнилая кора; вверху – далёкое небо, в котором плескались не то рыбы, не то корни. Капало, стрекотало едва слышно, шелестели по воде перья и плавники.
Среди влажного речного плеска нарастал шум, будто хлопали громадные крылья. Завыл ветер, брызги полетели в лицо вперемешку с мелким сором. Ярина заслонилась; а когда выглянула, одолев страх, – увидела, как чуть впереди, там, где Калмыш упиралась в корни Луда[45] и разливалась седым озером, вспорхнул на громадную ветку сам Керемет.
– Ну, здравствуй, будущая яга. Здравствуй, – проговорил он на несколько голосов с эхом, с древним пением из горячего нутра. Расправил перья, тяжело утвердился кожистыми лапами на ветке и запустил в дерево когти. По мелким трещинкам, по изгибам коры пошла плесень, зацвела чёрными и зелёными цветами. Керемет повёл крылом, и венок таких цветов, распустившись, лёг Ярине в руки. – Прими мой дар в честь знакомства.
Ярина склонила голову, но глаз от громадной птицы не отвела – так и смотрела исподлобья, пока не выпрямилась. И вскрикнула, не удержалась: Керемет показался ей всеми лицами.
Узкий череп обтянуло желтизной – полуптичье, получеловечье лицо, длинные руки, тёмные крылья, полуноги, перевитые венами, покрытые голубоватой кожей, полулапы. А позади, по голове, перераставшей в горбатую спину, по хребту, до самого тяжёлого, умащенного перьями хвоста, – го́ловы, головы, головы. Глаза – десятки, сотни – вперились в Ярину широкими зрачками, покачивая на ветру ве́ками, сухими, как лепестки по осени. Моргали все глаза разом – кроме крупной, светящейся рыжим пары на клювастом черепе. Моргали глаза, и острые ресницы разбрасывали узкие блики, как ледяные иголки. Керемет взмахнул крылом, и одна такая игла угодила Ярине в руку, точно туда, где чернел след от ожога. Рука онемела до локтя, повисла, как каменная. Головы Керемета зашлись костяным смехом. Главная голова надвинулась, раскрыла клюв, обдав запахом мочёных яблок, сена, ладана.
– Чего ж ты испугалась? Неужто Обыда про меня не сказывала? – прошелестел Керемет, и сотни горл, сотни безгубых ртов подхватили, зашептали, словно облетал в беззвучную бурю лес.
– Сказывала, – выдавила Ярина, не в силах отвести глаз. Куда клюв Керемета, куда его рыжие глаза – туда и Яринин взгляд, и тянет посильней, чем яблони у царевен, чем зеркало у яги, чем воды Калмыши, чем каменные огни.
– А сказывала она тебе, что у неё самой голов не меньше моего будет? – вкрадчиво прошипел Керемет, всё подвигаясь. Ветер защекотал Ярину по спине, но она не обернулась, а миг спустя поняла: не ветер это, это крылья Керемета протянулись, раскрылись, заключили её в кривое то ли кольцо, то ли сердце, и не выйти теперь, пока не позволит. – Так сказывала али нет?
Голос пропал. Керемет поднял длиннопалые руки, сложил ладони так, словно держал в них клубок. Солнечным, тёплым засветился воздух между его пальцев, засиял и принялся мягко покачиваться, будто и вправду клубочек. Ярина вспомнила, как распутывала куделю, как, когда тянула нить, точно так же покачивался под присмотром Обыды льняной моток. Только этот был ни капли не путанный: ладный, как подсолнечная голова, пушистый, что ласковая шерсть, что шапочка иван-чая. Клубок переливался медным и золотым, и головы Керемета щурились, отворачиваясь. Медовая капля пролилась сквозь пальцы, с лёгким звоном канула в озеро под веткой, а Ярине словно иглу в сердце вогнали.
– Ты, юная яга, не шути со мной. Спросил – отвечай, – миролюбиво прошелестел Керемет.
Но у Ярины онемело всё в груди, словно оттуда вынули что-то; рука болталась, как каменная чурка; душа ушла в пятки. Она едва понимала, что говорит страшная птица, и уж ни слова не помнила, о чём её спрашивали. Керемет тем временем повернулся на ветке горбом к ней, черепом уставился вдаль, вытянул клюв.
– Вон избушка Обыдова, – проговорил он ласково, так, что дрожь пробрала до самых костей. – Далеко, ох, далеко, дороги туда туманные. А вон там, за Передним лесом, дом твой. Смотри-ка, и огонёк в окошке. Мамка-то, поди, до сих пор кличет? Хочешь, унесу тебя туда?
Сердце сжалось, натянулось что-то внутри. Ярина и сама не знала, что это, откуда; почувствовала только горчившее, нежное, неясное… Преодолевая оцепенение, выдавила:
– Обыда говорила, тебе из Хтони не вылететь.
– А ты посмотри на мои крылья.
